Торговать в убыток государству – национальная российская традиция: это глупость, головотяпство, предательство?
По данным таможенной статистики, завершившейся в январе, за 2025 год Россия экспортировала 2,1 миллиона тонн рыбы и морепродуктов на сумму 6 миллиардов долларов, одновременно импортировав 680 тысяч тонн на 3,1 миллиарда.
На первый взгляд — профицит в натуральном выражении почти втрое и в стоимостном вдвое. Но за этой цифровой оболочкой скрывается горькая правда: экспортная цена составила 2,9 тысячи долларов за тонну, тогда как импортная — 4,6 тысячи. То есть за границу уходит в полтора раза дешевле, чем ввозится обратно.
Дикая тихоокеанская горбуша, минтай и треска, добытые в наших водах, уплывают в Китай, Японию и Южную Корею по ценам, которые позволяют азиатским переработчикам затем продавать филе с наценкой в 200–300 процентов, в то время как на прилавках российских магазинов доминирует норвежский лосось и вьетнамский пангасиус по ценам, в разы превышающим стоимость отечественного сырья.
Эта картина не возникла в вакууме и не является следствием санкционного давления, как пытаются убедить некоторые отраслевые лоббисты. Достаточно взглянуть на логистику: по данным Дальневосточной железной дороги, в 2025 году в западные регионы страны было доставлено ровно 709 тысяч тонн рыбы — столько же, сколько и в 2024-м. Ни грамма больше. При этом общий вылов на Дальнем Востоке в прошлом году достиг 3,57 миллиона тонн.
Получается, что лишь пятая часть добычи попадает на внутренний рынок, а остальное уходит за рубеж, где перерабатывается и частично возвращается уже в виде дорогого импорта. Президентский указ от октября 2025 года, предписывающий нарастить перевозки, ввести экспортные пошлины на биоресурсы и расширить госзакупки для социальных учреждений, лишь констатирует очевидное: государство вынуждено вмешиваться туда, где рынок демонстрирует хроническую неспособность к саморегуляции в интересах национальной экономики.
Внутри страны разворачивается абсурдная драма. Производство рыбных консервов в 2025 году сократилось на 6–7 процентов — до 189 тысяч тонн, при этом оптовые цены на консервы взлетели на 38 процентов, а на печень трески — на все 80. Рынок сжимается, а цены растут, создавая иллюзию дефицита там, где его нет.
Среднедушевое потребление рыбы, достигшее в 2024 году 24,6 килограмма в год, вновь начало снижаться, уступая место дорогой импортной аквакультуре. Российские семьи всё чаще выбирают норвежский лосось не потому, что он вкуснее дальневосточной кеты, а потому, что доступная отечественная рыба системно вытесняется из внутреннего оборота экспортной машиной, ориентированной исключительно на объёмы, а не на добавленную стоимость.
При этом отраслевые ассоциации, представляющие крупных экспортёров, регулярно обращаются к правительству с просьбами о субсидировании логистики и компенсации потерь от «сильного рубля» — требуя, чтобы налогоплательщики заплатили за их неспособность вести переговоры с иностранными покупателями на равных условиях.
Рыбная отрасль — лишь один эпизод в гораздо более масштабной драме разбазаривания национальных ресурсов. Нефть сорта Urals в 2025 году торговалась с дисконтом к Brent в среднем 11–19 долларов за баррель — разрыв, который, по оценкам бывшего главы ФАС Игоря Артёмьева, обходится России в триллионы долларов упущенной выручки за последнее десятилетие.
Древесина, особенно из Сибири и Дальнего Востока, уходит в Китай по ценам, которые в 2–3 раза ниже мировых уровней для аналогичной продукции канадских или скандинавских лесопромышленников. Уголь, металлы, зерно — во всех секторах сырьевого экспорта повторяется один и тот же сценарий: объёмы растут или стабилизируются, но цены системно уступают рыночным эталонам.
Это не результат внешнего давления — в 2010-х годах, при отсутствии серьёзных санкций, российская нефть также торговалась с дисконтом, а древесина шла в Азию по бросовым ценам. Проблема глубже: она лежит в менталитете «лишь бы продать», в отсутствии долгосрочной стратегии ценообразования и в готовности отечественных экспортеров принимать любые условия покупателей ради сохранения доли рынка.
Исторический контекст делает эту ситуацию ещё более пронзительной. В годы Великой Отечественной войны СССР, несмотря на катастрофическую нехватку ресурсов, сумел договориться с союзниками по ленд-лизу на условиях, которые учитывали стратегическую ценность поставок.
Сегодня, в эпоху декларируемой стратегической автономии и многополярности, российские компании соглашаются на условия, которые выгодны исключительно контрагентам.
Китайские импортёры рыбы прекрасно знают, что у российских добывающих предприятий нет альтернативных рынков сопоставимого масштаба, и используют эту зависимость для давления на цены.
Японские и корейские переработчики рассчитывают на сезонность промысла и необходимость сбыть улов до окончания навигации. В результате переговоры превращаются не в диалог равных партнёров, а в монолог покупателя, диктующего условия продавцу, который боится остаться с товаром на руках.
Попытки решить проблему административными методами — экспортными пошлинами, квотами, субсидиями — лишь маскируют симптомы, не устраняя болезнь. Введение пошлин на вывоз минтая или горбуши может временно снизить объёмы экспорта, но не гарантирует роста внутреннего производства консервов или филе — для этого нужны инвестиции в переработку, модернизация предприятий, развитие логистики. Субсидирование железнодорожных тарифов для перевозки рыбы с Дальнего Востока лишь компенсирует неэффективность отраслевой модели, не заставляя игроков пересмотреть свою стратегию.
Настоящее решение требует радикального пересмотра подхода к внешней торговле: создания национальных товарных бирж с прозрачным ценообразованием, формирования экспортных консорциумов для ведения коллективных переговоров, развития собственных каналов сбыта на внешних рынках вместо зависимости от посредников.
Норвегия, экспортирующая лосося в те же азиатские страны, сумела создать бренд, контролировать цепочки поставок и диктовать цены — не благодаря санкциям или протекционизму, а благодаря последовательной государственной политике и консолидации отрасли.
Можно продолжать политику мелких корректировок — вводить пошлины здесь, субсидировать тарифы там, сетовать на «сильный рубль» и внешние ограничения. А можно признать, что проблема не в санкциях и не в курсе валюты, а в отсутствии национальной торговой доктрины, которая ставила бы интересы страны выше краткосрочной прибыли отдельных игроков.
Разбазаривание биоресурсов — это не экономическая необходимость, а добровольный выбор, закреплённый годами уступчивости перед покупателями. И пока этот выбор не будет пересмотрен, Россия будет продолжать продавать своё богатство за бесценок, а затем покупать обратно переработанный продукт по ценам, которые формируют другие.
В эпоху, когда каждая тонна ресурсов имеет стратегическое значение, такая политика не просто экономически неэффективна — она подрывает основы национальной безопасности и суверенитета. Хватит обдирать страну ради карманов тех, кто не научился торговаться и прижимать к ногтю отечественных жуликов.