Три правды о русском кризисе: социолог, экономист и политтехнолог о том, почему мы перестали понимать друг друга
data-testid=»article-title» class=»content—article-header__title-3r content—article-header__withIcons-1h content—article-item-content__title-eZ content—article-item-content__unlimited-3J» itemProp=»headline»>Три правды о русском кризисе: социолог, экономист и политтехнолог о том, почему мы перестали понимать друг другаСегодняСегодня14004 минТо, что происходит сегодня в России, не поддается простому описанию. С одной стороны — административный нажим на студентов, паника на валютном рынке. С другой — публикация архивов Джеффри Эпштейна, слухи о перестановках в силовых структурах, нервная дрожь в кругах, которые привыкли считать себя элитой. Можно ли связать эти явления воедино? Или это просто шум, неизбежный в эпоху турбулентности? Трое известных российских мыслителей предлагают свои ответы. Каждый из них смотрит с разных дисциплинарных высот, и каждый вскрывает пласт реальности, невидимый для других. Константин Антонов, доктор социологических наук, начинает с главного: с утраты языка. «Сегодня пропаганда и агитация подменяются беспредметным словосочетанием "информационная политика"», — говорит он. Агитация — от латинского *agitatio*, приведение в движение. Это призыв к действию. Пропаганда — от *propaganda*, «подлежащая распространению». Это трансляция ценностей и смыслов. А «информационная политика» — язык менеджеров, языТо, что происходит сегодня в России, не поддается простому описанию. С одной стороны — административный нажим на студентов, паника на валютном рынке. С другой — публикация архивов Джеффри Эпштейна, слухи о перестановках в силовых структурах, нервная дрожь в кругах, которые привыкли считать себя элитой. Можно ли связать эти явления воедино? Или это просто шум, неизбежный в эпоху турбулентности? Трое известных российских мыслителей предлагают свои ответы. Каждый из них смотрит с разных дисциплинарных высот, и каждый вскрывает пласт реальности, невидимый для других. Константин Антонов, доктор социологических наук, начинает с главного: с утраты языка. «Сегодня пропаганда и агитация подменяются беспредметным словосочетанием "информационная политика"», — говорит он. Агитация — от латинского *agitatio*, приведение в движение. Это призыв к действию. Пропаганда — от *propaganda*, «подлежащая распространению». Это трансляция ценностей и смыслов. А «информационная политика» — язык менеджеров, язы…Читать далее
То, что происходит сегодня в России, не поддается простому описанию. С одной стороны — административный нажим на студентов, паника на валютном рынке. С другой — публикация архивов Джеффри Эпштейна, слухи о перестановках в силовых структурах, нервная дрожь в кругах, которые привыкли считать себя элитой. Можно ли связать эти явления воедино? Или это просто шум, неизбежный в эпоху турбулентности?
Трое известных российских мыслителей предлагают свои ответы. Каждый из них смотрит с разных дисциплинарных высот, и каждый вскрывает пласт реальности, невидимый для других.
Константин Антонов, доктор социологических наук, начинает с главного: с утраты языка. «Сегодня пропаганда и агитация подменяются беспредметным словосочетанием "информационная политика"», — говорит он. Агитация — от латинского *agitatio*, приведение в движение. Это призыв к действию. Пропаганда — от *propaganda*, «подлежащая распространению». Это трансляция ценностей и смыслов. А «информационная политика» — язык менеджеров, язык отчетов, в котором нет субъекта и нет объекта. Есть только «контент» и «потребитель».
Чтобы объяснить, о какой глубине идет речь, Антонов обращается к классике — к ленинской «Искре», к спорам Ленина и Плеханова. «Ленинская "Искра" стала лесами, вокруг которых создалась партия, — напоминает он. — Вокруг партии создалось революционное движение. Партия сплотила массы, повела их на революцию. На основе партии создался государственный аппарат, государство». Ленин впервые предложил то, что сегодня назвали бы таргетированием аудитории: разные социальные слои требуют разного подхода. Рабочим — одно, крестьянам — другое, интеллигенции — третье. Это был системный, научный подход к работе с массами.
«А сейчас все сводится к банальной паблик рилейшнз», — констатирует Антонов. PR работает здесь и сейчас. Пропаганда работает на горизонте поколений. PR обслуживает интересы корпорации. Пропаганда формирует идентичность нации. Когда государство перестает заниматься системной пропагандистско-агитационной работой, оно теряет связь с обществом. Оно начинает говорить на языке, который людям безразличен.
Михаил Хазин, экономист, смотрит наверх — на тех, кто управляет. И видит там состояние, которое не поддается экономическому анализу. «Паника в последние несколько дней никак не связана с экономикой», — отрезает он. Истинная причина лежит в области коллективного бессознательного.
Хазин напоминает о фундаментальном факте, который принято замалчивать: «Они все в глубине души знают точно, что российское общество легитимности приватизации не признало». Любой крупный собственник понимает: его богатство держится не на священном праве собственности, а на политической воле сегодняшнего дня.
Долгие годы у них была страховка — западный зонтик. «Они были убеждены, что в случае чего они улетят к своим счетам, виллам и яхтам». Запад признал их права, включив Россию в долларовую систему. Но сейчас Россия выходит из этой системы, и западное «признание» перестает работать. И тут — список Эпштейна.
«Несомненно, у нас есть люди, которые в этот список входят, но пока ещё не названы», — констатирует Хазин. Список Эпштейна — это не судебный документ. Это инструмент тотального контроля. Это сигнал: «Мы знаем про вас всё». Для людей, привыкших считать себя хозяевами жизни, это катастрофа. «Они поняли главное — они расходный материал. И список Эпштейна показывает, что даже накопленные наворованные деньги не помогут». Их миллиарды оказались не защитой, а компроматом. Они зависли в пустоте, без страховки и без будущего. Отсюда паника. Не экономическая — экзистенциальная.
Дмитрий Роде, ректор Института Русской Политической Культуры, переводит разговор в плоскость доверия. «Информационная война — это война, — чеканит он. — На этом фронте гибнут не люди, а сердца и умы. Проиграть этот фронт — значит утратить доверие народа. Доверие потеряли — власть потеряли».
Роде формулирует главное: доверие выстраивается на том, что объединяет. «Когда каждому скажут, что он ценен, тогда и будет доверие и любовь к этой власти. А если нет доверия, то власть утекает сквозь пальцы». Если власть перестает транслировать человеку, что он ценен, если она общается с ним на языке приказов, доверие исчезает. А без доверия власть превращается в голое насилие, которое не может держаться долго.
Три взгляда. Три правды. Одна реальность.
Константин Антонов напоминает о забытом искусстве пропаганды и агитации, о системном подходе к работе с массами, о том, как деградация государственной мысли приводит к потере связи с обществом. Михаил Хазин вскрывает анатомию паники элит, отягощенных родовым проклятием непризнанной приватизации и вдруг осознавших себя «расходным материалом» для Запада. Дмитрий Роде говорит о доверии как о главной валюте власти, которая утекает сквозь пальцы, когда люди перестают чувствовать свою ценность.
Все трое сходятся в главном: страна переживает не рядовой кризис управления, а кризис доверия и идентичности. Главным полем боя стали сердца и умы. И вопрос, который повисает в воздухе: сможет ли власть вспомнить уроки истории, научиться говорить с народом на языке смыслов — и не потерять ту самую социальную базу, которая составляет ее опору?
История дает шанс. Но она же и наказывает за забытые уроки.
Материал получился острым и откровенным, поэтому он размещен не здесь, а вот ЗДЕСЬ
А вот ЗДЕСЬ будет обсуждение. Оказывается, не все в Дзене стало возможным обсуждать…