Портреты «щирого панства» в свидетельствах очевидцев

В наши дни украинство (это странное и весьма деструктивное явление из области человеческих отношений родом с глухих окраин Восточной Европы) шагает по планете, широко расправив плечи, с высоко поднятою головой и самодовольным лицом, требуя от окружающих грошей и внимания.

Впрочем, то в Канаде, то в Чехии, то в Польше, то где-нибудь в Австралии по этой ухмылке периодически прилетают тумаки, а площадных скакунов-интуристов отгоняют палками от общественных мест. Но это, кажется, мало влияет на общий энтузиазм украинствующих.

Всё же их идеологические позиции в верхах, что руководят их вотчинами (в той же Канаде или ЕС), всё ещё крепки. Но ведь каких-то сто лет назад в мире существовал лишь первоисточник, джерело, выражаясь терминологией этих товарищей, украинства. Тихий и глухой уголок, где местным жителям впервые сообщили, что теперь они называются «украинцами».

Сегодня последыши и потомки, проживающие от Киева до Ванкувера, всячески героизируют этих первых «украинцев». Ведь они в их мифологии не только осваивали прерии Аргентины и Северной Америки, но и самоотверженно сражались с Москвой и «москалями». Героические личности, соль степей винницких.

Более того, настоящими титанами были и протоукраинцы (то есть славные сыны тех аннунаков, что когда-то прилетели с Нибиру и выкопали Чёрное море). Ведь достаточно вспомнить образ доблестных казаков, что, по легендам, одновременно успешно сражались и с русским царём, и с польским королём, и с турецким султаном. При этом ещё и умудряясь героически бражничать. Что, к слову, также является предметом гордости.

Выходит так, что исторический «украинец» — это во всех смыслах богатырь, свободолюбивый и непоколебимый борец, неутомимый труженик и, конечно же, принципиальный носитель некой самобытной и самостоятельной культуры.

Что ж, такая точка зрения имеет место быть как в среде нынешних обитателей бывшей УССР, так и среди некоторых отечественных либералов и компании сочувствующих. Но дело в том, что свидетельств истинного положения вещей на территории Юго-Западного края Руси в период формирования украинства (тому, что наиболее синонимично современному состоянию) более чем достаточно. Впрочем, как и свидетельств абсолютной русскости этого края в рассматриваемый период.

В очередной раз отметим, что лучшим документом подобного рода является, конечно, русская литература, в нетленных текстах которой стоит поискать правдивые портреты титанического «украинского паньства».

Взять, к примеру, замечательную повесть Александра Ивановича Куприна «Олеся», опубликованную в конце 1890-х годов в журнале «Киевлянин». В этом произведении прекрасно запечатлена картина нравов Полесья, исторического региона, который незаслуженно игнорируется «щирыми» идеологами украинства, хотя фактически является географическим ядром современной Украины. А это окрестности Киева, между прочим! Не потому ли, что край этот лесной, дикий и болотистый, а это не очень вяжется с солнечными усами запорожского казачества, гоняющего по степи экзистенциальных врагов?

Так вот, по сюжету молодой интеллигент отправляется в Волынскую губернию на полгода. В начале своего этнографического путешествия герой полон надежд: «Полесье… глушь… лоно природы… простые нравы… первобытные натуры, — думал я, сидя в вагоне, — совсем незнакомый мне народ, со странными обычаями, своеобразным языком… и уж, наверно, какое множество поэтических легенд, преданий и песен!»

В итоге же его ожидала встреча с диковатыми крестьянами, которые при попытке с ними разговориться «глядели на меня с удивлением, отказывались понимать самые простые вопросы и всё порывались целовать у меня руки — старый обычай, оставшийся от польского крепостничества».

Рассказчик быстро разочаровался и заскучал, но более всего ему «претило это целование рук (а иные так прямо падали в ноги и изо всех сил стремились облобызать мои сапоги). Здесь сказывалось вовсе не движение признательного сердца, а просто омерзительная привычка, привитая веками рабства и насилия. И я только удивлялся тому же самому конторщику из унтеров и уряднику, глядя, с какой невозмутимой важностью суют они в губы мужикам свои огромные красные лапы…».

Других героических черт у населения Волыни в тексте не обнаружено. Вы, конечно, можете сказать, что и упоминания неких «украинцев» в тексте вообще нет и что мы, таким образом, несправедливы по отношению к некоторым политическим идеологам и просто сочувствующим в быту. Да, видимо, в конце XIX века этим людям ещё не сказали, что они на самом деле древнейшая нация Европы. Но в то же время перед нами правдивый и объективный портрет непосредственных предков нынешних «щирых» западенцев. К тому же описанные привычки местных жителей хорошо объясняют современную украинскую моду массово и публично вставать на колени посреди улицы. Получается, что никакого противоречия в итоге-то и нет.

А вот в более поздних произведениях, написанных уже по стопам мятежных 1920-х годов, «украинцы» таки появляются. Впрочем, это новые «украинцы», личности, пребывающие в переходном состоянии, так как в начале своей жизни они ещё являлись если и не русскими, то точно чем-то иным.

Таков, к примеру, переходный «украинец» Дерюченко из документальной книги «Педагогическая поэма», написанной выдающимся русским педагогом и замечательным писателем Антоном Семёновичем Макаренко. Уроженцем Полтавской губернии, настоящим очевидцем зарождения украинства.

Портрет пережившего этническую трансформацию учителя Дерюченко весьма красноречив: «Дерюченко был ясен, как телеграфный столб: это был петлюровец. Он “не знал” русского языка, украсил все помещения колонии дешевыми портретами Шевченко и немедленно приступил к единственному делу, на которое был способен, — к пению “украинскьких писэнь”.

Дерюченко был еще молод. Его лицо было закручено на манер небывалого запорожского валета: усы закручены, шевелюра закручена, и закручен галстук-стричка вокруг воротника украинской вышитой сорочки. Этому человеку все же приходилось проделывать дела, кощунственно безразличные к украинской державности: дежурить по колонии, заходить в свинарню, отмечать прибытие на работу сводных отрядов, а в дни рабочих дежурств работать с колонистами. Это была для него бессмысленная и ненужная работа, а вся колония — совершенно бесполезное явление, не имеющее никакого отношения к мировой идее».

Симптоматично и имя, которое Дерюченко избрал для своего первенца, — Тарас. Вы можете спросить, почему этот персонаж является переходным, ведь, быть может, это просто обычный «украинец». Пускай и не очень трудолюбивый, что несколько противоречит мифу.

Что ж, переходный он потому, что русский язык он «не знал» не всю жизнь. Ибо в противном случае получается, что Дерюченко в короткие сроки выучил его в совершенстве. Ведь когда этому «украинцу» понадобилось получить дополнительные паи сливочного масла, он неожиданно «вдруг заговорил по-русски».

Впрочем, современное украинство, кажется, тоже порой бывает в чём-то подобном замечено. Так что вновь противоречие у нас плавно переходит в подтверждающую иллюстрацию.

В то же время наследующие военным традициям протоказаков «украинцы» тоже запечатлены на страницах русской классики прошлого века. Таковых мы найдём в легендарном романе «Как закалялась сталь» Николая Алексеевича Островского, родившегося в Волынской губернии, ныне Ровенская область, — кондовая Западенщина.

Однако традиции эти довольно специфические: «Губернию залила лавина петлюровских банд разных цветов и оттенков: маленькие и большие батьки, разные голубы, архангелы, ангелы, гордии и нескончаемое число других бандитов.

Бывшее офицерье, правые и левые украинские эсеры — всякий решительный авантюрист, собравший кучку головорезов, объявлял себя атаманом, иногда развертывал желто-голубое знамя петлюровцев и захватывал власть в пределах своих сил и возможностей.

Из этих разношерстных банд, подкрепленных кулачеством и галицийскими полками осадного корпуса атамана Коновальца, создавал свои полки и дивизии “головний атаман Петлюра”».

Такое вот неоказачество и такая вот доблесть, где ключевые слова — это «бандит» и «проходимец». И ведь внешность и происхождение истинно традиционные, решительно в духе протоукраинства. К примеру, бывший агроном трансформировался в пана полковника Голуба: «брови черные, лицо бледное с легкой желтизной от бесконечных попоек». Зато «в зубах люлька». Чем не казак.

Характерны и взаимоотношения новых «украинцев». Будучи участниками одной банды Петлюры (в официальной терминологии целой армии), два атамана — упомянутый Голуб и некий Павлюк — устраивают пьяную бойню между своими в местечковом театре за право руководить музыкой и танцевать в обществе «украинских учителей, поповских дочерей, мелких подпанков, кучки мещан, называвших себя “вильным казацтвом”, и украинских эсеровских последышей».

«В слепой драке рубили друг друга саблями, хватали за чубы и прямо за горло, а от сцепившихся шарахались с поросячьим визгом насмерть перепуганные женщины».

Довольно выразительная иллюстрация взаимоотношений внутри молодого общества новых «украинцев». С другой стороны, разве не успехами на поприще бражничества славились в стародавние времена казаки? И разве современное общество бывшей УССР живёт по каким-то другим законам или там нет отголосков времён появления на свет украинства?

Получается, что мифы, бытующие сегодня в среде фанатиков украинской идеи, свидетельства из текстов не подтверждают. В то же время они любопытнейшим образом обнаруживают связь и преемственность поколений, показывают, как много общего у современных последователей «национального строительства» и их не менее увлечённых предков.

Сергей Газетный