Поглумились на славу: «Сибирские огни» упаковали пошлось Левенталя в шуршащую бумагу
data-testid=»article-title» class=»content—article-header__title-3r content—article-header__withIcons-1h content—article-item-content__title-eZ content—article-item-content__unlimited-3J» itemProp=»headline»>Поглумились на славу: «Сибирские огни» упаковали пошлось Левенталя в шуршащую бумагуСегодняСегодня1386 минЧестно признаюсь: давно я не испытывал такого физиологического дискомфорта от чтения, как от рассказа господина Вадима Левенталя «Дед Мороз наоборот», опубликованного в журнале «Сибирские огни». Словно сидишь на заднем сиденье старенького «вольво» между пьяным разговором про Витгенштейна и мокрым поцелуем, а водитель, извините, решил, что правила дорожного движения писаны не для него. Жанр сего опуса определить сложно. С одной стороны — затянувшийся анекдот про то, как «трезвый еврей ехал в гости и хихикал», с другой — откровенная физиологическая проза уровня районной поликлиники, с тщетными , неумелыми потугами слепить из из себя постмодерниста. Поскольку господин Левенталь позволил себе в своем тексте глумливую интонацию по отношению к православной вере и быту русских людей, думаю, и мы вправе ответить тем же методом. В конце концов, как говорил Рабинович, который шел по пустыне и нашел лампу: «Толерантность — это когда твою бомбоубежище не взрывают, а ты молчишь». Но мы сегодня молчЧестно признаюсь: давно я не испытывал такого физиологического дискомфорта от чтения, как от рассказа господина Вадима Левенталя «Дед Мороз наоборот», опубликованного в журнале «Сибирские огни». Словно сидишь на заднем сиденье старенького «вольво» между пьяным разговором про Витгенштейна и мокрым поцелуем, а водитель, извините, решил, что правила дорожного движения писаны не для него. Жанр сего опуса определить сложно. С одной стороны — затянувшийся анекдот про то, как «трезвый еврей ехал в гости и хихикал», с другой — откровенная физиологическая проза уровня районной поликлиники, с тщетными , неумелыми потугами слепить из из себя постмодерниста. Поскольку господин Левенталь позволил себе в своем тексте глумливую интонацию по отношению к православной вере и быту русских людей, думаю, и мы вправе ответить тем же методом. В конце концов, как говорил Рабинович, который шел по пустыне и нашел лампу: «Толерантность — это когда твою бомбоубежище не взрывают, а ты молчишь». Но мы сегодня молч…Читать далееОглавление
Показать ещё
Честно признаюсь: давно я не испытывал такого физиологического дискомфорта от чтения, как от рассказа господина Вадима Левенталя «Дед Мороз наоборот», опубликованного в журнале «Сибирские огни». Словно сидишь на заднем сиденье старенького «вольво» между пьяным разговором про Витгенштейна и мокрым поцелуем, а водитель, извините, решил, что правила дорожного движения писаны не для него. Жанр сего опуса определить сложно. С одной стороны — затянувшийся анекдот про то, как «трезвый еврей ехал в гости и хихикал», с другой — откровенная физиологическая проза уровня районной поликлиники, с тщетными , неумелыми потугами слепить из из себя постмодерниста.
Поскольку господин Левенталь позволил себе в своем тексте глумливую интонацию по отношению к православной вере и быту русских людей, думаю, и мы вправе ответить тем же методом. В конце концов, как говорил Рабинович, который шел по пустыне и нашел лампу: «Толерантность — это когда твою бомбоубежище не взрывают, а ты молчишь». Но мы сегодня молчать не будем.
О «высокой социальной активности» и советском олдмани
Начнем с языка. То, как пишет Левенталь, напоминает попытку нейросети скрестить Довлатова (которого автор, видимо, безбожно любит) с перепиской в WhatsApp. «Все всех знают, а если не знают, то сейчас узнают». Гениально. Это вам не Чехов с подтекстами. Дальше — больше: «Я и сам такой, когда выпью, но тут я был в сухом доке, это была жертва на алтарь нашей с Улей любви». Читатель, если ты еще не захлебнулся слезой умиления от этой жертвы, знай: герой не пьет, чтобы лучше видеть, как его Уля слизывает масло с пальца.
В рассказе нет ни одного живого лица. Какие образы, портреты, на худой конец – отрывисты мазки! Есть набор масок: «бритый качок-саксофонист», «длинный кучерявый», «специалистка по Гуссерлю» (ох, уж эти картезианские чтения под селедку!). Это даже не типажи, это картонные фигуры для массовки в дешевом ситкоме.
Финальный глоток водки, после которого герой вдруг «испытал горячий прилив любви к миру», звучит не как катарсис, а как рекламный слоган. Герои не проживают сюжет, а обслуживают авторский замысел. Даже нимфоманка Уля, при всей её заявленной «светскости» и тактильной магии, остаётся функцией: она возбуждает, упаковывает, подаёт знаки, но не дышит.
Интеллигенция, о которой с придыханием пишет автор, здесь напоминает сборище завсегдатаев лавки старьевщика, куда они приходят похвастаться статусом своих старых самоваров и развалившихся венских стульев.
Треплются про «Республику разбойников», про Сун Цзяна, но при этом главный сюжетный поворот — это не философский спор, а фаллоимитатор под новогодней елкой. Высоколобые разговоры здесь нужны лишь для одного: показать, что «мы люди взрослые, мы понимаем», а вот эти — «православные» — странные.
Диалоги напоминают стенограмму светской беседы, где каждый старается казаться умнее, чем есть, а автор лишь фиксирует: «все говорили, как в сериалах про upper class». Но сериалы хотя бы знают, зачем они это делают. Здесь же интеллектуальный фон служит лишь ширмой для того, чтобы герои пили шампанское и не замечали, как сюжет спотыкается о собственные ноги.
Святое место пусто не бывает, или Комплекс неофита наоборот
О, это отдельный вид удовольствия — наблюдать, как Вадим Левенталь изящно проезжается по православной семье. Осторожно, нежно, с этакой еврейской интеллигентской лаской. «Насколько православные?» — «Не, ну не сорок сороков… вменяемые люди». Сразу видно, автор сам в синагогу ходит только на Хануку за пончиками, но считает своим долгом поддеть соседей. Это называется комплекс «я либеральный еврей, поэтому могу говорить про вашу веру всё, что угодно, а вы не обижайтесь».
Но главный перл — это, конечно, ситуация с подарком. Секс-игрушка. Для маленького мальчика. Идея подарить ребенку фаллоимитатор, потому что «перепутали коробки» — это не просто черный юмор. Это то, что в психиатрии называется «эксгибиционизм на бумаге».
Автор наслаждается тем, как он представил «качающуюся шумерскую лазуритовую бороду» над этим устройством. Ему мало описать свои собственные гениталии в терминах «рычага переворачивания земли», которые регулярно теребит в его штанах нимфоманка Уля (видимо, Фрейд заплакал от умиления), ему нужно обязательно осквернить этим образом чужой быт.
Автор подаёт это как комедию положений, но комедия требует дистанции, а здесь дистанция заменена на лёгкое глумление. Фразы вроде «выйдут из лона православия и войдут в какое-нибудь другое лоно» или нарочито приземлённый интерес к доходам преподавателя истории религии выдают не столько сатиру, сколько желание уколоть «не таких, как мы». Провокация без рефлексии – это не смелость, это лень.
Когда сюжетный ход строится на том, что ребёнок из религиозной семьи может получить фаллоимитатор, а взрослый трезвый герой в пижамной ночи играет в «обратного Деда Мороза», это уже не литература, а сценарий для скетча в ночном клубе.
Православие здесь существует не как живая традиция или внутренний мир персонажей, а как фон, на котором удобно отработать чужую эротику и авторскую ироничность. Ирония, напомню, – это скальпель, а не дубинка. Когда она режет только вовне, текст теряет право называться художественным.
Мальчик в рассказе — единственный живой человек — говорит как старый философ в теле семилетнего ребенка. К нему-то и нагрянул в новогоднюю ночь рассказчик.
«Вы Дед Мороз наоборот. Если есть Дед Мороз, который приносит подарки, то должен быть и такой Дед Мороз, который их крадет». Милый автор, дети так не разговаривают. Они говорят: «Дядя, ты че, воровать пришел?» Но для Левенталя ребенок — лишь инструмент, чтобы еще раз протащить свою «смелую» идею: глядите, даже ребенок понял, что русский православный мир настолько наивен, что отдаст всё антигерою.
Про эротику и руки-крюки
Отдельный бан заслуживает та часть текста, где Уля с маниакальным упорством «лепит из героя как из глины». Сравнение с «еврейским богом» в контексте плотских утех — это, знаете, кощунство двойного стандарта. Если бы автор так же игриво сравнил что-то с Пресвятой Троицей, «Сибирские огни» бы не выдержали скандала. А тут — пожалуйста, своя вера позволяет подшучивать.
Герой хвастается, что у него руки-крюки, но при этом девушка в восторге. Читатель догадывается, что главное достоинство персонажа — не ментальная мощь (ибо в диалогах он полный ноль), а тот самый «рычаг». Рассказ, по сути, — это мастурбационный фантазм, обернутый в фантик «новогоднего рассказа».
Проехали, как по «Скандинавии»
В результате имеем: 45 иысяч знаков, из которых сложен текст, где нет ни одного симпатичного персонажа. Герой — трусоватый наблюдатель с комплексом Иосифа (которого тоже, кстати, сравнили с богом, но по другому поводу). Уля — истеричная нимфетка. Хозяева — люди с сомнительными вкусами в плане подарков. Православные — наивные простаки, которых обманывают на глазах.
О чем рассказ? О том, что алкоголь — зло, но без него скучно? О том, что трезвость открывает вид на звезды? Нет. Рассказ — это акт самоутверждения маленького человека за чужой счет. За счет православных, за счет соседей, за счет читателя, который надеялся увидеть в «Сибирских огнях» литературу, а не пересказ пьяной ссоры в курилке.
Автор явно хотел написать притчу о любви, жертвенности и человеческой близости в канун праздника. Получился, однако, сценарий корпоратива с претензией на высокую прозу. Проблема не в том, что темы запретны или быт неинтересен. Проблема в том, что поданы они с грацией человека, пытающегося завернуть кирпич в папиросную бумагу и надеющегося, что шуршание заменит содержание.
Господин Левенталь, еврейский бог, конечно, слепил Адама из глины. Но вашего персонажа он лепил явно из другого материала, который обычно заворачивают в блестящую бумагу и подписывают «Андрюше». Искусство — это не про разворачивание фантиков, а про смысл. А с этим, увы, у вас полный ноль.
P.S. Журналу «Сибирские огни»: зачем вы это опубликовали? Неужели так не хватает скандальной славы? Или в Сибири теперь принято считать, что «высокая социальная активность» — это когда твой друг дарит соседскому мальчику резиновую игрушку, а ты называешь это «путаницей с паровозиком»? Увольте. Лучше перечитайте классиков, там хотя бы стыд был.
Автор: Мария Левина