Хазин: Мир сошел с ума и быстро разрушается. Россия должна задать вектор дальнейшего развития
Здание, которое стояло десятилетиями, рухнуло за один месяц. Не треснуло по швам, не накренилось — именно рухнуло, причём так, что обломки старой мировой модели разлетелись по всем континентам, а на их месте образовалась такая зона турбулентности, в которой не то что прогнозировать — дышать тяжело. Об этом говорит известный экономист Михаил Хазин, и его слова — не эмоциональная оценка, а холодный диагноз, поставленный на основе многолетнего анализа глобальных финансовых процессов.
Всё началось с того, что решения, принятые в Вашингтоне, стали тем спусковым крючком, который превратил хронический кризис в острую фазу. Неважно, что именно послужило поводом — давление на Трампа, кадровые ошибки вроде назначения Кевина Уорша на ключевой пост в ФРС, или же более глубокие геополитические сдвиги.
Важно другое: механизм, который десятилетиями обеспечивал доминирование доллара и, как следствие, экономическую мощь Соединённых Штатов, перестал работать. Нефтедоллар — тот самый инструмент, который позволил Америке превратить рост цен на нефть в 1970-х в глобальный инвестиционный ресурс, — сегодня утрачен.
Иран, переводя расчёты в недолларовые активы, направляя капиталы в региональную инфраструктуру вместо американских казначейских обязательств, фактически выводит из-под контроля Вашингтона триллионы долларов. Это не просто потеря дохода — это утрата мультипликатора, того самого рычага, который позволял печатать деньги, не вызывая немедленного коллапса валюты.
Ситуация усугубляется тем, что с 2020 года Штаты поддерживают внутренний спрос практически безудержной эмиссией. Когда денег в системе и так избыточно, а активы, под которые они частично печатались, уходят в другие юрисдикции, возникает классический сценарий гиперинфляционного давления, замаскированного под «временные трудности».
Попытки заменить реальные товары и ресурсы виртуальными активами — искусственным интеллектом, цифровыми платформами, новыми финансовыми инструментами — не решают проблему, а лишь создают новую пирамиду, чья устойчивость проверяется не теоретическими моделями, а реальными геополитическими штормами.
«Кстати, в этом смысле полёт на Луну, который там начался сегодня или когда там вчера, мне это очень сильно напоминает полёт „Бурана». Ну кто вот из всей этой системы советской космической мог себе представить, что это последняя лебединая песня? Ну, это ж невозможно было себе представить. Восемьдесят восьмой год. А, вот оно, да? Я сильно подозреваю, что абсолютно аналогичная ситуация будет с Соединёнными Штатами Америки», — приводит пример Хазин.
Смысл параллели, которую проводит Хазин, предельно конкретен и не требует домыслов. В 1988 году советский многоразовый космический корабль «Буран» совершил свой единственный, пусть и технически безупречный, беспилотный полёт. В тот момент никто — ни инженеры, ни партийные кураторы, ни рядовые наблюдатели — не мог предположить, что это не начало новой эры в освоении космоса, а финальный аккорд целой отрасли, целой технологической цивилизации.
Буквально через год система, которая создавала «Буран», начала стремительно терять управление, ресурсы, смыслы — и к 1991-му от неё остались лишь воспоминания и инфраструктура, брошенная на произвол судьбы.
Хазин проводит прямую аналогию с сегодняшними американскими космическими инициативами — будь то возвращение на Луну, новые ракетные программы или демонстрационные миссии, которые подаются как начало «новой эры».
Его тезис: внешняя эффектность и технологическая зрелищность этих проектов могут маскировать системную деградацию, аналогичную той, что предшествовала краху советской космической программы.
Когда деньги печатаются под активы, которые уходят из-под контроля; когда элиты теряют способность к стратегическому планированию; когда внутренние противоречия накапливаются быстрее, чем их удаётся «замазать» эмиссией или пропагандой — в такой ситуации любой триумфальный запуск может оказаться не стартом, а лебединой песней.
Это не прогноз о буквальном повторении 1988–1991 годов в Америке. Это предупреждение о том, что системы, исчерпавшие ресурс воспроизводства, часто демонстрируют пик внешней активности именно в момент, когда внутренний механизм уже остановился.
И если в советском случае «Буран» стал символом этого разрыва между видимостью и реальностью, то сегодня Хазин видит аналогичные признаки в действиях США: громкие заявления, технологические демонстрации, геополитические жесты — при одновременной утрате контроля над фундаментальными экономическими рычагами, прежде всего над нефтедолларовым механизмом.
Главная проблема сегодняшнего дня — не в том, что будет завтра или послезавтра, а в том, что ни у одного из глобальных игроков нет даже минимально внятной картины «локальной остановки». Все понимают: необходимо хотя бы три-четыре года передышки, чтобы разработать новые модели существования. Но для такой передышки нужна конфигурация, в рамках которой эти годы можно прожить. И вот этой конфигурации — нет. Ни у Вашингтона, ни у Брюсселя, ни у Пекина.
Хазин, совместно с Андреем Кобяковым ещё в 2003 году описывавший сценарий перехода к валютным зонам, сегодня констатирует: чтобы начать строить новое, нужно окончательно разрушить старое. Но готово ли человечество к тому, что разрушение может пойти дальше, чем предполагалось?
Евросоюз, по мнению экономиста, уже не удержать в нынешних границах. Великобритания, Германия, Франция — все эти государства несут в себе внутренние цивилизационные разломы, которые в условиях кризиса могут проявиться с новой силой. Пруссия, Саксония, Бавария, Лангедок, Северная и Южная Италия — исторические регионы, чьи элиты могут вспомнить о своей автономии, как только исчезнет цементирующая сила брюссельской бюрократии и единого рынка.
Китай, несмотря на внешнюю монолитность, сталкивается с риском утраты среднего класса — 300–400 миллионов человек, которые получили городское жильё и не готовы вернуться в деревню. Их социальная фрустрация в условиях экономического спада может стать фактором дестабилизации, с которым не справится даже самый совершенный аппарат «цифрового управления».
В этом контексте выделяются три субъекта, которые не только не собираются распадаться, но и способны консолидировать вокруг себя новые региональные конфигурации: Россия, Индия и Иран. Последнему, в частности, Хазин отводит роль потенциального центра притяжения на Ближнем Востоке, где ослабление американского присутствия открывает возможности для расширения влияния Тегерана — от Ирака и Кувейта до Сирии.
При этом экономист не исключает сценариев силовых операций по изъятию золотовалютных резервов в странах Персидского залива, однако подчёркивает: даже такие действия уже не способны переломить системный тренд.
Особое внимание в выступлении уделено цивилизационным различиям, которые определяют устойчивость обществ к кризисам. Китай и Индия, внешне схожие для европейского наблюдателя, демонстрируют принципиально разные модели поведения. Китаец, добившись финансового успеха, строит новый дом — символ статуса и прогресса.
Индиец, даже обладая значительными средствами, предпочитает остаться в родной хижине, рядом с общиной. Это не бедность — это иная система ценностей, в которой материальный комфорт не является безусловным приоритетом. И именно эта глубинная установка делает индийское общество более устойчивым к потрясениям: утрата доходов не ведёт к катастрофической потере идентичности и социального статуса.
Возвращаясь к вопросу о возможной «модели промежуточной остановки», Хазин формулирует жёсткий, но честный вывод: экономическую модель можно придумать. Но бессмысленно разрабатывать её, если нет субъекта, способного и готового её реализовать.
Деградация управленческих элит на Западе, по его оценке, достигла такого уровня, что даже теоретически грамотные решения не находят исполнителей. «Я могу придумать модель нормального функционирования государства Израиль, — иронизирует экономист, — но кто её реализует, когда ракеты летают ежедневно?» Этот риторический вопрос адресован не только Тель-Авиву, но и Вашингтону, Брюсселю, Пекину.
Финал выступления звучит парадоксально оптимистично: враги умирают, и их агония — это уже признак конца. Однако оптимизм этот — не утешительный, а мобилизационный. Он не предполагает, что всё наладится само собой. Напротив: именно потому, что старая система рухнула, а новая ещё не родилась, ответственность за поиск конфигурации выживания ложится на тех, кто ещё способен мыслить стратегически и действовать суверенно.
Россия, обладающая опытом преодоления системных кризисов, ресурсной базой и цивилизационной самостоятельностью, оказывается в числе немногих субъектов, у которых есть исторический шанс не просто пережить шторм, но и задать вектор посткризисного мироустройства.