Пять миллионов перемещённых лиц: кто из советских граждан не вернулся домой после войны

Полмиллиона человек предпочли чужбину: страх перед фильтрацией оказался сильнее обещаний

Речь о пяти миллионах человек — это больше населения современной Финляндии. К маю 1945-го за пределами СССР оказалось около пяти миллионов советских граждан. Военнопленные, остарбайтеры, угнанные на принудительные работы, те, кто по разным причинам сотрудничал с оккупационной администрацией. Все они получили статус перемещённых лиц — дипломатичный термин, за которым стояли человеческие трагедии.

Судьбу этих людей решили в феврале 1945 года в Ялте. Советская сторона настаивала: репатриация обязательна для всех, независимо от желания. Британцы и американцы не спорили. Началась крупнейшая в XX веке операция по репатриации — миллионы людей грузили в эшелоны и отправляли на родину.

К середине 1946 года домой вернулось более пяти миллионов. Но примерно полмиллиона отказались. Почему люди, прошедшие плен и лагеря, не хотели возвращаться?

Приказ, который разделил судьбы

Ответ лежит в августе 1941 года. Тогда появился приказ № 270, фактически объявивший плен изменой. Солдаты, попавшие в окружение не по своей воле, знали: дома их ждут не объятия родных, а допросы и фильтрационные лагеря. Остарбайтеры слышали истории от тех, кто уже прошёл проверку. Многие просто не верили обещаниям амнистии.

Страх перед возвращением был не параноидальным. Фильтрация касалась всех поголовно. Даже тех, кого угнали насильно. Человек, три года проработавший на заводе в Дрездене, автоматически попадал под подозрение. Вопросы задавали жёсткие: почему не сбежал, почему не воевал против немцев, почему выжил, когда другие погибли.

Отдельная категория перемещённых лиц — жители Прибалтики и западных областей Украины и Белоруссии. Они вошли в состав СССР только в 1939–1940 годах, и по международным соглашениям их можно было не выдавать. Западные державы, остыв от союзнического энтузиазма, начали использовать эту лазейку.

Сложнее приходилось коллаборационистам. Власовцы, казаки, полицаи — для них возвращение означало расстрел или долгие годы лагерей. Союзники выдавали их по ялтинским соглашениям. Десятки тысяч членов РОА и казачьих формирований передали советской стороне. Многие из них погибли ещё до суда — в пересыльных пунктах.

С началом Холодной войны ситуация изменилась радикально. Англичане и американцы перестали настаивать на возвращении. Более того, появились программы помощи. Люди, отказавшиеся ехать домой, получали статус беженцев. Многие осели в Германии, Франции, уехали за океан.

Что ждало тех, кто остался на Западе? Новая жизнь с нуля. Без языка, без документов, без профессии. Но с одним важным преимуществом — свободой. Они могли говорить, писать, передвигаться. Для людей, прошедших лагеря, это значило многое.

Судьба остарбайтеров, вернувшихся в СССР, описана в архивных сводках НКВД. Вместо благодарности они получили клеймо. Многих отправили в лагеря сразу после пересечения границы. Другие годами не могли устроиться на работу — справка о репатриации автоматически делала человека «неблагонадёжным». Истории о таких возвращенцах передавались из уст в уста и становились лучшей агитацией против возвращения.

Отказавшиеся от репатриации создали так называемую вторую волну эмиграции. В отличие от первой волны, уехавшей после революции, эти люди не были идеологами. Большинство — обычные крестьяне и рабочие, которых война вырвала из привычной жизни. Отказ от возвращения они мотивировали страхом перед фильтрацией. Как пояснил один из перемещённых лиц в лагере под Гамбургом: «Лучше нищенствовать здесь, чем сидеть там за то, что я не умер под Сталинградом».

Судьба этих полумиллиона человек сложилась по-разному. Кто-то ассимилировался и прожил жизнь на Западе. Кто-то пытался вернуться позже, в шестидесятые, когда репрессивная машина ослабла. Но большинство так и осталось на чужбине. Их дети и внуки сегодня — граждане Германии, США, Канады. О прошлом напоминают лишь архивные записи о перемещённых лицах да мемуары, в которых сквозит горечь: «Я не выбирал между родиной и свободой. Я выбирал между лагерем и жизнью».