Цареубийство как политический феномен и почему Николай II верил, что его отречение спасет Россию
data-testid=»article-title» class=»content—article-header__title-3r content—article-header__withIcons-1h content—article-item-content__title-eZ content—article-item-content__unlimited-3J» itemProp=»headline»>Цареубийство как политический феномен и почему Николай II верил, что его отречение спасет РоссиюСегодняСегодня35511 минФеномен цареубийства в российской истории — это не просто серия трагических эпизодов, а зеркало глубинных трансформаций политического сознания. Если в XVIII веке устранение монарха было делом придворной верхушки, актом упреждающей расправы над конкурентом, то уже в XIX столетии оно превращается в идеологический жест — символическое уничтожение тирана во имя свободы, Отечества и справедливости. Именно эту эволюцию прослеживает историк Егор Яковлев, чьи рассуждения, полные конкретики, иронии и острых формулировок, позволяют увидеть за каждым убийством — будь то Пётр III или Павел I — целую эпоху, её страхи, иллюзии и парадоксы. Эта статья представляет собой развёрнутый пересказ его анализа, бережно сохраняющий все детали, исторические коллизии и авторские акценты. «По сути, там, грубо говоря, именно цареубийство было одно — это убийство Петра III», — начинает Яковлев, сразу же разграничивая понятия. Да, Иоанна Антоновича тоже убили, но лишь спустя двадцать лет после свержения, когда порФеномен цареубийства в российской истории — это не просто серия трагических эпизодов, а зеркало глубинных трансформаций политического сознания. Если в XVIII веке устранение монарха было делом придворной верхушки, актом упреждающей расправы над конкурентом, то уже в XIX столетии оно превращается в идеологический жест — символическое уничтожение тирана во имя свободы, Отечества и справедливости. Именно эту эволюцию прослеживает историк Егор Яковлев, чьи рассуждения, полные конкретики, иронии и острых формулировок, позволяют увидеть за каждым убийством — будь то Пётр III или Павел I — целую эпоху, её страхи, иллюзии и парадоксы. Эта статья представляет собой развёрнутый пересказ его анализа, бережно сохраняющий все детали, исторические коллизии и авторские акценты. «По сути, там, грубо говоря, именно цареубийство было одно — это убийство Петра III», — начинает Яковлев, сразу же разграничивая понятия. Да, Иоанна Антоновича тоже убили, но лишь спустя двадцать лет после свержения, когда пор…Читать далееОглавление
Показать ещё
Феномен цареубийства в российской истории — это не просто серия трагических эпизодов, а зеркало глубинных трансформаций политического сознания. Если в XVIII веке устранение монарха было делом придворной верхушки, актом упреждающей расправы над конкурентом, то уже в XIX столетии оно превращается в идеологический жест — символическое уничтожение тирана во имя свободы, Отечества и справедливости. Именно эту эволюцию прослеживает историк Егор Яковлев, чьи рассуждения, полные конкретики, иронии и острых формулировок, позволяют увидеть за каждым убийством — будь то Пётр III или Павел I — целую эпоху, её страхи, иллюзии и парадоксы.
Эта статья представляет собой развёрнутый пересказ его анализа, бережно сохраняющий все детали, исторические коллизии и авторские акценты.
Петр III: никудышный правитель и жертва собственной наивности
«По сути, там, грубо говоря, именно цареубийство было одно — это убийство Петра III», — начинает Яковлев, сразу же разграничивая понятия. Да, Иоанна Антоновича тоже убили, но лишь спустя двадцать лет после свержения, когда поручик Мирович попытался его освободить. А вот Пётр III был убит буквально через несколько дней после отречения — и это имело принципиальное значение.
Причина была проста и цинична: «Даже отрекшийся император всегда мог объявить, что он является… заложником ситуации, и отречение, подписанное под угрозой, не является легитимным, поэтому он считает себя законным государем и, соответственно, при соответствующей конъюнктуре возвращается на трон». Чтобы «категорически исключить» такую возможность, его устранили. «Её сподвижники расправились с Петром III просто для того, чтобы убрать конкурента».
Но почему именно Пётр III стал жертвой? По мнению Яковлева, он был «никудышным политическим деятелем», который «совершенно не понимал, каким государством ему суждено править». Он оставался «по воспитанию, образованию, мировоззрению галштинским принцем», и «судьба родной Галштинии интересовала его гораздо больше, чем судьба России». Это проявилось в его самых первых шагах: он «абсолютно безвозмездно отдал Фридриху II все завоевания русского оружия» в Семилетней войне — огромные территории Восточной Пруссии, где даже Кант уже присягал на верность Елизавете Петровне.
«Это было не очень умно», — констатирует историк. Более того, Пётр немедленно заключил союз с Пруссией, передал часть русских войск в распоряжение Фридриха и собрался «объявить войну Дании для того, чтобы Шлезвиг… вернуть в состав Галштинии». «Это интересам России не соответствовало вообще», — подчёркивает Яковлев. Такими действиями Пётр «разрушал ту систему, которая выстраивалась в течение десятилетий, если не столетий».
И всё же главной его ошибкой стало не это, а наивность. Подписав отречение, он «думал, что его отпустят». Он не допускал мысли, что его убьют. «Но это так бывает только в стране розовых пони», — с горечью замечает Яковлев. Ведь «он был внуком Петра I, а значит, соперником». И потому, «подписывая отречение, он подписывал себе смертный приговор».
Елизавета и Иоанн Антонович: милосердие и его цена
Важный контраст здесь составляет фигура Елизаветы Петровны. Свергнув младенца Иоанна Антоновича, она «отправила его в темницу», но не пошла на убийство. Почему? «Она была довольно набожная, поэтому грех убийства, тем более ребенка, она на душу не взяла». Это был своего рода «русский железная маска» — человек, который «рос в застенке», лишённый не только власти, но и человеческого общения.
Однако этот акт милосердия оказался роковым. Когда в 1764 году поручик Мирович попытался освободить Иоанна, охрана немедленно «заколола его в камере» — по заранее данному приказу. «Мятеж Мировича показывает, что пока конкурент жив, возможны попытки его реставрации, поэтому надёжнее с ним расправиться». Таким образом, Елизавета, избегая греха, создала угрозу, которую пришлось ликвидировать уже при Екатерине II.
Павел I: первый «тиран», убитый во имя идеи
Ситуация кардинально меняется с убийством Павла I. «Это было первое идеологическое практическое убийство», — подчёркивает Яковлев. Его причины лежат не в борьбе кланов, а в новом политическом сознании, рождённом эпохой Просвещения.
«Эпоха просвещения привила дворянству… чувство собственного достоинства. Это было первое, может быть, первые два непоротых поколения». При Петре I «государь дубинкой по бокам махаживал Александра Даниловича Меньшикова, и тот считал это в порядке вещей». Но при Екатерине II, «ученице французских просветителей», дворянин стал считать себя личностью.
Павел же, выросший в тени матери, «отчуждённый от государственного правления», пришёл к власти с чувством обиды. Он «хотел вновь дворянство сделать полностью подотчётным монарху», отменяя те самые «вольности», которые Екатерина даровала. Его стиль правления Яковлев называет «непросвещённым абсолютизмом» в противоположность «просвещённому абсолютизму» Екатерины. Павел «не признавал права дворянина на чувство собственного достоинства и полагал, что дворянин — это тот, с кем я разговариваю, и до тех пор, пока я с ним разговариваю».
В глазах части элиты он превратился в тирана. «Если монарх не уважает своих подданных, не видит в них граждан, это означает совершенно другое — это тиран, и своей тиранией он не только не ведёт Родину к процветанию, а губит её». Отсюда вытекала новая идея: «любой народ, оказавшийся под властью тирана, имеет право на восстание».
Цареубийство Павла I в ночь с 11 на 12 марта 1801 года стало первым идеологическим убийством. «Оно было вдохновлено вот этой идеологией, потому что Павел оказался идентифицирован как тиран». Об этом говорит и Пушкин в стихотворении «Вольность», написанном «глядя на Михайловский замок»: «пустынный памятник тирана». «К тирану — очень важное слово, — подчёркивает Яковлев. — Раз он тиран, значит, его можно было убить с точки зрения идеологии той эпохи. Убили не царя, убили деспота».
Александр I: мастер лицемерия и первый «декабрист»
Александр I, преемник Павла, прекрасно усвоил уроки отцовского убийства. «Он всю жизнь этого боялся», — говорит Яковлев. В отличие от отца и деда, Александр был «очень хитрым» политиком, «отличным интриганом», который «умел играть в шахматы людьми». Он научился этому ещё в юности: «у него был двойной набор привычек, потому что, с одной стороны, любимая и любящая его бабушка [Екатерина], а с другой — нелюбимый отец [Павел]… Необходимо было научиться профессиональному лицемерию. Он этому прекрасно научился».
Александр начинал как реформатор. «Он хочет обновлять Россию. Более того, Александр — это первый декабрист, человек, который, в принципе, создал движение декабристов, потому что он дал обществу так много авансов». В его окружении находился Сперанский, готовивший проект отмены крепостного права и дарования Конституции. Но когда «влиятельные группировки при дворе чрезвычайно усилились», Александр «убирает Сперанского» и объявляет его «французским шпионом». Так он «оставался над схваткой», жертвуя своими советниками ради сохранения власти.
Особенно показательна его позиция в 1812 году. Когда Наполеон занял Москву, «в Петербурге никто не ожидал… что Москва может быть оставлена». Пошли разговоры о мире. «На него давила его мать, на него давил его младший брат Константин Павлович». Но Александр проявил твёрдость: «я готов отступать до Камчатки и стать императором Камчаталов, но никакого мира с Наполеоном не будет». Именно эта решимость спасла его трон — и, возможно, жизнь.
После победы он вновь вернулся к реформам: отменил крепостное право в Прибалтике, создал Царство Польское с конституцией и сеймом. «Часть декабристов воспринимала это как некий полигон. Вот сейчас попробуют на Польше, а потом всё это перейдёт и в Россию».
Но со временем Александр меняется. Под влиянием Меттерниха он начинает видеть в любом недовольстве «всемирный карбонарский заговор». После Семёновского бунта он окончательно отказывается от реформ. «Реформы возможны, но проводить их может только государь, а заставить его никто не может. А если кто-то хочет реформы быстрее — значит, это враг, революционер, с ним надо расправиться».
Именно тогда декабристы начинают рассматривать его как тирана. «Первая идея цареубийства Александра появилась в 1816–17 году», — рассказывает Яковлев. Поводом стали слухи, что царь «решил полякам отдать территорию современных Украины и Белоруссии». Хотя слухи оказались ложными, недоверие осталось. Позже, когда Александр стал «раздражительным, мистически настроенным», у Пестеля даже возник план убить его «во время манёвров русской армии на юге» в 1826 году. Но царь умер раньше — в ноябре 1825 года в Таганроге.
Декабристы: цареубийство как необходимое условие революции
Смерть Александра I вызвала династический кризис. Манифест об отречении Константина от престола остался тайным. «Для всей России императором стал Константин», но тот, «боясь трона», отказался ехать в Петербург. «Он прямо говорил, что если он станет императором, то его убьют». В результате страна три недели жила без царя.
Декабристы решили использовать эту неразбериху. «Под предлогом поддержки якобы отрешённого от власти Константина на самом деле сменить государственный строй». Но программа их была неясной: «существовали сторонники конституционной монархии и существовали сторонники республики».
Ключевым моментом стал вопрос о цареубийстве. «Кондратий Фёдорович Рылеев… уговаривал и в конце концов уговорил Петра Каховского убить преемника Александра Николая I». Цель была ясна: «убийство и самого царя, и по большому счёту и всей его семьи для того, чтобы затруднить реставрацию монархии». Яковлев подчёркивает: «это, безусловно, был важный факт, важная часть декабристского плана».
На Сенатской площади 14 декабря 1825 года возможность убить царя представилась. Но Николай «сам перед мятежниками не появился». Сначала выступил Милорадович — «герой войны 12-го года, любимый ученик Суворова». Он почти убедил солдат, что «Константин действительно не хочет царствовать». Тогда Каховский «застрелил Милорадовича». Позже Вильгельм Кюхельбекер «практически уже приготовился убивать великого князя Михаила Павловича», но «матросы… ему помешали».
«Если бы была возможность убить Николая у кого-то из этих людей, они бы это сделали», — уверен Яковлев. Но Николай, в отличие от Петра III или Николая II, «боролся до конца». «Если бы Николай дал слабину, то, я думаю, заговорщики бы нашли возможность от него избавиться». Здесь действует «закон русской политики: когда ты подписываешь отречение и устраняешься от борьбы, тебя убьют».
От тайных убийств к публичным покушениям
До XIX века цареубийства были тайными. «Народу объявили, что Пётр III скончался от гемороидальных колек, а Павел Петрович — от апоплексического удара». «Для народа это… была такая тайна». Только после революции 1905 года «открыто говорить о том, что Павел I был убит, стали вообще».
Но декабристы задумывали публичное убийство. «Если бы он произошло, это была бы, наверное, первая публичная попытка цареубийства». Это имело огромное значение: «если убивать их прямо на улицах, то неожиданно народ поймёт, что монархов убивать можно». Именно поэтому режим охраны царей долгое время оставался слабым. «Александр II ещё не ходил без охраны», и потому Каракозов в 1866 году «просто подошёл к императору на небольшое расстояние и в него стрелял».
Только после серии покушений — Каракозова, Соловьёва, Березовского — «в конце 70-х годов XIX века начинается организация вот такой полноценной современной охраны».
Николай II: повторение судьбы Петра III
Последний российский император повторил ошибку Петра III. «Когда Николай подписывал отречение, он, на мой взгляд, опять же, думал, что он совершает великое благодеяние». Он верил, что «если он отречётся, то всё в стране утихнет, война продолжится… Россия одержит победу». Но это была «абсолютно неадекватная идея».
Как и Пётр III, Николай II «подписывая отречение, подписывал себе смертный приговор». «Реальная история нам показывает: подписал отречение — будешь убит». И действительно, «это ещё и привело просто к подвалу Ипатьевского дома».
Яковлев задаётся вопросом: «Если бы Николай не подписал отречение, тогда началась бы гражданская война в феврале 1917 года… но, тем не менее, возможно, Николай остался бы жив». Отказ от борьбы стал его последней и роковой ошибкой.
Декабристы — дети эпохи Александра I
Яковлев предлагает справедливую оценку декабристов. «Они не были иностранными агентами… их деятельность не была инспирирована иностранными государствами». Они были «порождением хода истории и во многом порождением конкретного человека — Александра I». Ведь именно он «дал обществу так много авансов», что «долгое время будущие декабристы думали, что царь вообще за них».
Их требования — отмена крепостного права, конституция, гражданские свободы — были реализованы лишь через 30 лет, при Александре II. «После 30 лет Николаевского царствования его преемнику всё равно пришлось делать то, за что декабристы выходили на Сенатскую площадь. Только прошло 30 лет, и за это промедление пришлось заплатить поражением в Крымской войне».
Таким образом, цареубийство в российской истории прошло путь от акта политической целесообразности до символа борьбы с деспотизмом. Но в каждом случае — будь то Пётр III, Павел I или Николай II — убийство становилось неизбежным, как только монарх терял волю к борьбе. «Бороться нужно до конца. Может быть, тебя и при борьбе тоже убьют, но шансов больше». Это — горький урок, который русская история преподнесла своим правителям.