Экспорт зерна рухнул: высокий урожай превращается в головную боль и ничему чиновников не учит
В июле-январе сельскохозяйственного сезона российский экспорт зерна сократился на 16,3% в годовом выражении, опустившись до 36,9 млн тонн. Пшеница, составляющая 78% этого объёма, потеряла 12% в отгрузках, снизившись до 28,6 млн тонн. Экспортные цены просели с $196 до $171 за тонну, а крепкий рубль продолжает «съедать» рублёвую выручку экспортеров на фоне растущих внутренних затрат на закупку зерна. Но мышки плакали, кололись, но продолжали есть кактус, а российские аграрии, ежегодно теряя на зерне, продолжали его выращивать и подсчитывать убытки.
Россия сегодня — один из мировых лидеров по производству пшеницы: сбор зерна в стране в 2025 году составил 138,76 млн тонн, в том числе 90,9 млн тонн пшеницы. По итогам года Россия экспортировала 50 млн тонн зерна, включая 41 млн тонн пшеницы, сохранив первое место в мире по поставкам этой культуры.
Но за этими впечатляющими объёмами скрывается тревожная реальность: мы экспортируем не продукт, а ресурс. Не муку, не крахмал, не биотехнологические компоненты, не кормовые добавки — а сырое зерно, которое другие страны перерабатывают, добавляют стоимость и продают обратно — уже в виде продуктов питания, фармацевтических ингредиентов, промышленных полуфабрикатов.
Логистика зерна в 2025–2026 годах остаётся одной из самых затратных статей в цепочке поставок. Средняя дальность поставок зерна в четвёртом квартале 2025 года составила 1,4 тыс. км — на 40% больше среднего значения за долгое время, которое составляло около 1 тыс. км. Это объясняется плохим урожаем на юге, традиционно считавшемся ключевым экспортным регионом: валовой сбор зерна в Южном федеральном округе в 2025 году сократился на 8,9% год к году, до 28,99 млн тонн.
В результате основная нагрузка по обеспечению экспортных поставок легла на регионы Центрального Черноземья, Поволжья и Сибири — Новосибирскую и Омскую области, Алтайский край, которые теперь обеспечивают рекордные объемы погрузки, но находятся значительно дальше от портов Азово-Черноморского бассейна.
Стоимость доставки зерна растёт параллельно с активным увеличением экспортных объёмов. Средняя стоимость аренды зерновоза для перевозки в порты Азово-Черноморского бассейна в первом квартале 2026 года может составить 3,3 тыс. рублей в сутки за вагон, а доставка тонны зерна из центра страны — 4 тыс. рублей.
К концу года эти значения вырастут ещё на 22% и 14,3% соответственно. В четвёртом квартале 2025 года расходы на перевозку тонны зерна по железной дороге в порт Новороссийска выросли на 36% к значению третьего квартала. Тарифы РЖД растут быстрее инфляции: в 2025 году — на 13,8%, в 2026-м запланировано ещё +10%. Крепкий рубль, который формально должен укреплять экономику, на практике снижает рублёвую выручку экспортёров, делая внутренние закупки зерна дороже, а экспорт — менее рентабельным.
Ситуация усугубляется инфраструктурными ограничениями. Дефицит современных элеваторов в России оценивается в 50–70 млн тонн. Мощностей по перевалке зерна в крупнейших портах не хватает на 17 млн тонн в год, причём основной дисбаланс сосредоточен на юге — в Азово-Черноморском бассейне, через который проходит до 90% зернового экспорта.
Пропускная способность железнодорожных подходов к этим портам — всего 131 млн тонн в год, тогда как фактический грузооборот портов региона достигает 275 млн тонн. Это означает, что железная дорога становится «узким горлышком», сдерживающим экспортные потоки и увеличивающим логистические издержки.
В Новороссийске утверждён проект расширения зернового терминала: эксплуатация комплекса позволит отгружать ежегодно 1,5 млн тонн зерновых и 48 тыс. тонн масличных культур, но даже эти меры не решают системную проблему.
Иными словами, нет ни мощностей для хранения и перевалки, транспортировка зерна убыточна, цены на мировых рынках падают и не покрывают издержек, себестоимость растет. Но российские аграрии с каким-то илитским упорством продолжают его выращивать в гигантских объемах, а чиновники радуются, отчитываясь перед Путиным о росте урожая. Это шизофрения?
Зерно, бесспорно, выгоднейший продукт, но не как сырье на продажу, а как сырье для глубокой переработки.
На этом фоне попытки государства стимулировать глубокую переработку зерна выглядят скорее как имитация деятельности, чем как стратегическая политика. Объём производства продуктов глубокой переработки зерна в России составляет около 1 млн тонн, для чего требуется около 2,5 млн тонн сырья.
Наиболее ёмкие сегменты этого рынка — патока крахмальная, крахмалы (нативные и модифицированные), глюкозно-фруктозные сиропы, лизин, мальтодекстрин. Однако Россия экспортирует преимущественно сырьё, а не продукты переработки: в 2024 году экспорт муки составил 1,17 млн тонн, что составляет менее 12% от общего объёма экспорта пшеницы.
Для сравнения: Турция, не обладающая даже половиной российского зернового потенциала, является мировым лидером по экспорту пшеничной муки, захватив ниши в Африке и Азии, куда Россия могла бы выходить с более конкурентоспособным продуктом.
Экономическая логика глубокой переработки очевидна даже на базовом уровне. Одна тонна пшеницы на внутреннем рынке стоит около 13,7–14,6 тыс. рублей в зависимости от класса. При переработке в муку высшего сорта она даёт примерно 750 кг готового продукта, который можно реализовать по цене 20–25 тыс. рублей за тонну муки. Но это — лишь первый уровень добавленной стоимости. Дальнейшая переработка — выделение глютена, производство крахмала, ферментация аминокислот — позволяет увеличить стоимость исходного сырья в 3–5 раз.
Пшеничный глютен, например, экспортируется по цене, многократно превышающей стоимость зерна, и находит применение в мукомольной и хлебопекарной промышленности, производстве мясных и рыбных продуктов, кормов для животных, парфюмерно-косметической отрасли.
Пшеничный крахмал практически полностью потребляется внутри страны, а его рынок за последние пять лет вырос более чем в два раза исключительно за счёт увеличения внутреннего производства.
Почему же Россия, обладая колоссальными ресурсами и производственным потенциалом, продолжает экспортировать сырьё вместо продуктов с высокой добавленной стоимостью? Ответ лежит не в области технологической отсталости.
Российские учёные и инженеры способны создавать конкурентоспособные решения: завод ферментов в Белгороде использует отечественные штаммы-продуценты, разработанные Институтом цитологии и генетики СО РАН; предприятие «НьюБио» в Волгоградской области успешно занимается глубокой переработкой кукурузного зерна с мощностью около 150 тыс. тонн; АО «Сибагро» в Красноярском крае планирует запустить в 2026 году завод, который будет выпускать биопластики, лизин и кормовой белковый концентрат; компания «Амилко» инвестирует 7,5 млрд рублей в модернизацию производственных мощностей в Ростовской области до 500 тыс. тонн в год; китайские инвесторы планируют вложить 10 млрд рублей в строительство перерабатывающего завода в Липецкой области; проект АО «Донбиотех» в Волгодонске стоимостью 31 млрд рублей предполагает ввод в эксплуатацию нового завода по глубокой переработке пшеницы.
Проблема — в отсутствии системного видения и политической воли. Государство продолжает измерять успех в тоннах и долларах экспортной выручки, игнорируя стратегическую цель: создание замкнутых производственных цепочек, которые обеспечивают не только валютные поступления, но и технологический суверенитет, занятость в регионах, развитие смежных отраслей.
Субсидии, предусмотренные госпрограммой развития сельского хозяйства, по-прежнему ориентированы на валовые показатели: тонны, гектары, урожайность. Ни одна из мер поддержки не создаёт системного стимула для строительства заводов по производству лизина, треонина, ферментов или биополимеров — продуктов, добавленная стоимость которых в 5–10 раз превышает стоимость исходного зерна.
Квотирование экспорта зерна, которое в 2026 году увеличено до 20 млн тонн, — мера вынужденная, но недостаточная. Она решает задачу сдерживания внутренних цен, но не создаёт стимулов для переработки. Напротив, в условиях, когда экспорт сырья ограничен, а инфраструктура для переработки не развита, аграрии оказываются в ловушке: зерно не вывезти, переработать негде, хранить не в чем. Результат — падение цен на внутреннем рынке, убытки производителей, сокращение посевных площадей в перспективе.
Минсельхоз действительно обновил перечень продукции глубокой переработки, включив в него глютен, модифицированные крахмалы, аминокислоты, витамины и другие высокотехнологичные компоненты, но перечень — это не механизм.
Мировой контекст требует иного подхода. Конкуренция на зерновом рынке обостряется: ЕС, Австралия, Аргентина наращивают экспорт, предлагая покупателю не только цену, но и качество, логистику, сервис.
География российского экспорта сужается: если годом ранее пшеницу покупали 69 стран, то сейчас — лишь 49. Даже Египет, традиционный крупнейший покупатель, сократил закупки на 21%, до 5,35 млн тонн.
В этих условиях единственная устойчивая стратегия — переход от экспорта сырья к экспорту продуктов с высокой добавленной стоимостью. Это не только повысит рентабельность, но и снизит зависимость от конъюнктуры сырьевых рынков, создаст буфер против санкционного давления, укрепит позиции России как поставщика не просто калорий, а технологичных решений для глобальной продовольственной безопасности.
Санкционные ограничения, введённые против России в 2022 году, вызвали ряд изменений на рынке глубокой переработки зерна: снижение объёмов импорта и экспорта продукции (ввоз крахмальной патоки упал практически до нуля, мальтодекстрина — на 41,4%, модифицированных крахмалов — на 31,4%), рост российского производства в сегментах модифицированных крахмалов, лизина и мальтодекстрина, где идёт активное импортозамещение, нарушение логистики поставок оборудования и комплектующих, которое, впрочем, было довольно быстро устранено, увеличение объёмов государственной поддержки.
Эксперты считают российский рынок переработки зерна довольно перспективным для выхода новых игроков, поскольку продукция здесь отличается высокой добавленной стоимостью и ещё не успела достигнуть пика спроса и популярности, но обладает высоким потенциалом роста внутреннего потребления и экспорта.
Но Минсельхоз должен, во-первых, переориентировать систему господдержки: субсидии и льготное кредитование должны быть привязаны не к объёмам производства зерна, а к созданию мощностей глубокой переработки, внедрению биотехнологий, развитию экспортных каналов для продуктов с добавленной стоимостью.
Во-вторых, инвестировать в инфраструктуру: не только в элеваторы и порты, но и в логистические хабы, где зерно может быть оперативно переработано перед отправкой.
В-третьих, создать специальные экономические зоны с налоговыми преференциями для предприятий глубокой переработки в регионах-производителях зерна — чтобы избежать ситуации, когда зерно из Сибири везут за тысячи километров к портам, «съедая» в логистике половину его стоимости.
В-четвёртых, обеспечить системную координацию между Минсельхозом, Минпромторгом, Минэкономразвития и региональными властями для формирования целостной промышленной политики в аграрном секторе.
Но для нынешнего персонального состава Минсельхоза все это – слишком сложная интеллектуальная задача…
А между тем Россия обладает всем необходимым, чтобы стать не просто «зерновой сверхдержавой», а лидером в производстве продовольственных и промышленных продуктов на основе зерна.
Но для этого нужно перестать измерять успех в тоннах и начать думать в категориях цепочек создания стоимости, технологического суверенитета и долгосрочной конкурентоспособности.
Но тут встает вопрос: а как же патрушев-мл будет отчитываться перед Путиным, если не в тоннах?
Пока этого не произойдёт, каждый новый рекордный урожай будет не радостью, а головной болью — и напоминанием о том, что сырьевая модель, даже в аграрном секторе, ведёт в тупик. Время разговоров прошло, как говорил Владимир Владимирович Путин, нет времени на раскачку!