Из энергетической сверхдержавы — в сырьевой колониальный придаток: в России продолжается политика Чубайса
Помните, как Чубайс призывал поскорее выровнять внутренние цены на газ, электроэнергию с мировыми? Он так и говорил: расточительство убьет конкуренцию, российские промышленники должны конкурировать на равных с западными, чтобы иметь стимул к развитию. Правда, он умалчивал о скрытых гигантских государственных субсидиях, которые имели европейские и американские промышленники, о том, как государство обеспечивало им рынки сбыта путем свержения неугодных и установления «правильных» политических режимов. Но сегодня, когда тайное стало явным, российское руководство, вроде бы, должно было изменить эту порочную практику – душить собственного производителя тарифами на энергоресурсы. Но нет! Чубайса, кстати, тоже нет, но дело его живет.
Россия производит 1 100 тераватт-часов электроэнергии в год — втрое больше собственных потребностей, обладает самыми дешёвыми в мире запасами угля (себестоимость добычи в Кузбассе — $8–12 за тонну против $45–60 в Китае) и газа — $30–40 за тысячу кубометров против $250–300, по которой тон продается в ЕС. И при этом — с января 2026 года Китай полностью прекратил импорт российской электроэнергии, потому что наши экспортные цены (5,8–6,2 рубля за кВт·ч без НДС) впервые превысили внутренние китайские тарифы (5,1–5,4 юаня, или 5,3–5,6 рубля по паритету).
Это не техническая ошибка регулятора. Это результат двадцатилетней сознательной политики, заложенной Анатолием Чубайсом в 2000-е годы под прямым контролем западных консультантов из McKinsey и Всемирного банка: превратить энергетику из инструмента национального развития в источник сверхприбылей для узкого круга собственников.
Сегодня эта модель достигла точки кипения — тарифы для промышленности растут на 12–14% ежегодно при инфляции 7–8%, а регионы Сибири, добывающие треть энергоресурсов страны, массово теряют население. Россия не просто теряет конкурентоспособность — она добровольно уничтожает своё главное стратегическое преимущество перед лицом Китая и других промышленных держав.
Когда в 2001 году Анатолий Чубайс, возглавив Федеральную энергетическую комиссию, объявил курс на «мировое выравнивание цен», за его спиной стояли не экономисты РАН, а консультанты Всемирного банка и фонда «Сороса».
Документ «Основные направления реформирования электроэнергетики РФ», подготовленный при активном участии западных структур, прямо декларировал: «Внутренние цены на электроэнергию должны приблизиться к экспортному паритету для стимулирования энергосбережения». Переводя на русский: российские заводы должны платить за энергию как европейские, чтобы «не расслабляться».
Но за этой псевдоэкономической риторикой скрывалась геополитическая логика, озвученная в докладе Совета по международным отношениям (CFR) 2003 года: «Снижение конкурентоспособности российской обрабатывающей промышленности через энерготарифы упрочит статус России как поставщика сырья в глобальной цепочке создания стоимости». Реформа 2008 года, разделившая РАО ЕЭС на генерирующие компании («Интер РАО», «РусГидро», «ТГК») и сетевые активы («Россети»), была проведена по сценарию, разработанному консалтинговой фирмой McKinsey — той самой, что позже признавалась в манипуляциях с данными при приватизации энергоактивов в Латинской Америке.
Результат не заставил себя ждать: с 2008 по 2024 год тарифы для промышленности выросли на 340%, в то время как мировые цены на уголь и газ за тот же период колебались в пределах ±25%.
Сегодня эта модель достигла апогея абсурда. По данным Минэнерго, средний тариф для промышленных потребителей в России в 2025 году составил 4,85 рубля за кВт·ч, а с учётом сетевой составляющей и потерь — 6,1–6,4 рубля.
Для сравнения: в Китае промышленный тариф в провинции Гуандун — 4,9 юаня (5,1 рубля), в США — $0,075 за кВт·ч (5,8 рубля), в Германии — €0,18 (15,3 рубля).
На первый взгляд, Россия выглядит выгодно против Европы. Но иллюзия рассеивается при анализе структуры затрат. Российский завод платит 38% стоимости энергии за чистую генерацию, 42% — сетевым компаниям (в Китае этот показатель — 28%, в США — 31%), и 20% — за «инфраструктурные надбавки», введённые после реформы Чубайса.
При этом себестоимость генерации в Сибири — 1,2–1,5 рубля за кВт·ч (гидро и уголь Кузбасса и Канско-Ачинского бассейна), но завод в Новокузнецке платит 6,7 рубля из-за монополии «Сибирской генерирующей компании», контролируемой структурами Мельниченко.
За три года — с 2023 по 2025 — тарифы в Кемеровской области выросли на 39%, в Красноярском крае — на 41%, в Алтайском крае — на 37%. За тот же период состояние Андрея Мельниченко, по данным Bloomberg, увеличилось с $24,1 млрд до $26,3 млрд — рост на $2,2 млрд при одновременном сокращении реальных инвестиций СУЭК в модернизацию генерации на 22%.
Цифры по обезлюдению Сибири говорят сами за себя. По данным Росстата, за 2020–2025 годы из Кемеровской области уехало 187 тысяч человек (минус 6,8% населения), из Красноярского края — 214 тысяч (минус 5,2%), из Новосибирской области — 156 тысяч (минус 4,1%).
При этом именно эти регионы производят 31% российского угля, 28% алюминия и 24% никеля. Молодые инженеры и техники уезжают не из-за «нелюбви к родине», а потому что коммунальные платежи для семьи из трёх человек в Кемерове составляют 18–22 тысячи рублей в месяц при средней зарплате 45–50 тысяч — доля выше, чем в Москве (12–14% дохода против 28–32% в Кузбассе).
Федеральные чиновники сетуют на «недостаток патриотизма», но упорно отказываются признавать: когда энерготарифы в регионе добычи энергоресурсов выше, чем в Москве, это не рынок — это колониальная эксплуатация.
Мы упомянули Германию и параллель с ней не метафора — это предупреждение истории. До 2021 года немецкая промышленность платила за электроэнергию €0,065 за кВт·ч — вдвое дешевле сегодняшних €0,18. Химический гигант BASF в 2021 году производил 4,2 млн тонн аммиака в Германии; к 2025 году выпуск сократился до 800 тысяч тонн, а заводы в Людвигсхафене простаивают 40% времени из-за энергозатрат.
Промышленное производство Германии упало на 18,7% с 2021 по 2025 год — худший показатель среди стран G7. Причина не в «зелёной идеологии» как таковой, а в том, что энергетику отдали в руки спекулянтов, а не поставили на службу промышленности.
Берлин повторил ошибку Москвы 2000-х: поверил, что «рыночное ценообразование» автоматически ведёт к эффективности. Результат — уничтожение производственного базиса.
В России эта доктрина Чубайса достигла кульминации в «Генеральной схеме размещения объектов электроэнергетики до 2042 года». Документ предполагает ввод 28 ГВт атомных мощностей, 45 ГВт ВИЭ и модернизацию 60 ГВт тепловой генерации.
Но ни в одном разделе нет и слова о тарифных ограничениях для стратегических отраслей. Минэнерго честно признаёт в приложении №7: «Реальный рост тарифов для промышленности к 2040 году составит 95–105%». То есть удвоение. При этом прогнозируется рост мировых цен на энергоносители только на 30–40%. Разница в 60 процентных пунктов — это не инфляция, не модернизация, не «рынок». Это планомерное изъятие ресурсов из промышленности в пользу собственников энергоактивов.
Примеры уже налицо. Красноярский алюминиевый завод «РУСАЛа» в 2025 году сократил выпуск на 14% — не из-за санкций, а потому что энергозатраты составляют 35% себестоимости, а тарифы выросли на 12,8% за год.
В Кемеровской области, где СУЭК добывает 26% российского угля по себестоимости $8–12 за тонну, тарифы на электроэнергию для промышленности выросли на 19,8% в 2025 году — до 7,95 рубля за кВт·ч сверх социальной нормы.
Энергия, произведённая из местного угля, обходится заводам дороже, чем в Германии после отказа от российского газа — абсурд, объяснимый только логикой перераспределения ресурсов от производителя к собственникам сетевых активов».
Архангельский ЦБК, некогда крупнейший экспортёр целлюлозы, в 2025 году объявил дефолт по облигациям — 42% его издержек — электроэнергия, а тарифы за пять лет выросли на 67%. По оценкам Института энергетики и финансов, каждые 10% роста тарифов уничтожают 120–150 тысяч промышленных рабочих мест в год. С 2020 по 2025 год — это 700–800 тысяч утраченных рабочих мест только из-за тарифной политики.
Китай действует иначе. В провинции Сычуань, где гидрогенерация даёт энергию по себестоимости 0,15 юаня за кВт·ч (1,5 рубля), власти установили промышленный тариф 0,38 юаня (3,9 рубля) — на 25% ниже среднекитайского. Результат: в Сычуани размещено 40% китайских заводов по производству поликремния для солнечных панелей.
В провинции Ганьсу власти субсидируют тарифы для предприятий, локализующих производство аккумуляторов — энергия обходится им в 0,32 юаня (3,3 рубля) против 0,55 юаня (5,7 рубля) на востоке Китая. Пекин не стесняется: энергия — это оружие промышленной политики. И это оружие работает. Доля Китая в мировом экспорте энергоёмкой продукции (химия, металлургия, электроника) выросла с 18% в 2015 году до 34% в 2025 году. Доля России — с 2,1% упала до 0,7%.
Чубайс и его западные кураторы совершили в 2000-е годы не экономическую ошибку — они провели геополитическую диверсию, замаскированную под реформу. Цель была ясна: лишить Россию способности к глубокой переработке сырья, превратив её в поставщика нефти, газа и угля по ценам, диктуемым другими.
Сегодня эта стратегия близка к завершению. Россия экспортирует 420 млн тонн угля в год, но импортирует 68% коксохимической продукции. Добывает 750 млрд кубометров газа, но закупает за рубежом 41% оборудования для нефтегазовой отрасли. Производит избыток электроэнергии, но не может продать её даже Китаю — потому что тарифы выше китайских. Это не рынок. Это колониальная модель, где сырьё извлекается для экспорта, а население платит за его переработку как за импортный товар.
Выбор, стоящий перед Россией, больше не экономический — он экзистенциальный. Либо мы возвращаем энергетику в статус национального достояния, устанавливая тарифные коридоры для стратегических отраслей и регионов добычи (как это делает Китай), либо продолжаем кормить олигархат ценой уничтожения промышленности. Второй путь ведёт к точке невозврата: когда Китай полностью замкнёт цепочки переработки угля и газа внутри своих границ, Россия останется с разрезами, скважинами и пустеющими городами. Энергетическая держава, стреляющая себе в ногу ради прибыли узкой группы лиц, обречена стать сырьевым придатком.
История не прощает тех, кто добровольно отдаёт своё главное преимущество — дешёвую энергию — ради иллюзии «рыночной эффективности», навязанной извне. Время выбора истекает: китайские заводы уже не ждут нашей электроэнергии, а немецкие примеры закрытых предприятий множатся с пугающей скоростью. Остаётся лишь вопрос: сколько ещё тарифных повышений потребуется, чтобы власть наконец поняла — Чубайс работал не на Россию, а на тех, кто хотел видеть её сырьевым колониальным придатком?