Молодежь не понимает логику отцов-основателей: нынешние государства ждут трагедии, когда поколение Z придет к власти
data-testid=»article-title» class=»content—article-header__title-3r content—article-header__withIcons-1h content—article-item-content__title-eZ content—article-item-content__unlimited-3J» itemProp=»headline»>Молодежь не понимает логику отцов-основателей: нынешние государства ждут трагедии, когда поколение Z придет к властиСегодняСегодня15 минВ январе 2025 года институт Гэллап зафиксировал исторический рубеж: 45% взрослого населения Соединенных Штатов идентифицируют себя как политически независимые — самый высокий показатель за всю историю наблюдений, начавшихся в 1988 году. Этот рекорд не является кратковременной аномалией, а отражает устойчивую пятнадцатилетнюю тенденцию, когда доля независимых избирателей превысила 40% и продолжает расти. Эта информация не для праздного чтения, это очень мощный сигнал о страшной опасности, угрожающей социальной стабильности самого мощного в мире государства. Она означает, что большинство населения, причем, самой молодой его части, напрочь отказывается от логики построения государства, заложенной его отцами-основателями. Если эта махина грохнется, мало никому не покажется. Однако наиболее тревожным для американской политической системы становится генерационный разлом: среди представителей поколения Z (рожденных в 1997–2007 гг.) независимыми себя называют 56%, среди миллениалов (1981–1996В январе 2025 года институт Гэллап зафиксировал исторический рубеж: 45% взрослого населения Соединенных Штатов идентифицируют себя как политически независимые — самый высокий показатель за всю историю наблюдений, начавшихся в 1988 году. Этот рекорд не является кратковременной аномалией, а отражает устойчивую пятнадцатилетнюю тенденцию, когда доля независимых избирателей превысила 40% и продолжает расти. Эта информация не для праздного чтения, это очень мощный сигнал о страшной опасности, угрожающей социальной стабильности самого мощного в мире государства. Она означает, что большинство населения, причем, самой молодой его части, напрочь отказывается от логики построения государства, заложенной его отцами-основателями. Если эта махина грохнется, мало никому не покажется. Однако наиболее тревожным для американской политической системы становится генерационный разлом: среди представителей поколения Z (рожденных в 1997–2007 гг.) независимыми себя называют 56%, среди миллениалов (1981–1996…Читать далееОглавление
Показать ещё
В январе 2025 года институт Гэллап зафиксировал исторический рубеж: 45% взрослого населения Соединенных Штатов идентифицируют себя как политически независимые — самый высокий показатель за всю историю наблюдений, начавшихся в 1988 году. Этот рекорд не является кратковременной аномалией, а отражает устойчивую пятнадцатилетнюю тенденцию, когда доля независимых избирателей превысила 40% и продолжает расти. Эта информация не для праздного чтения, это очень мощный сигнал о страшной опасности, угрожающей социальной стабильности самого мощного в мире государства. Она означает, что большинство населения, причем, самой молодой его части, напрочь отказывается от логики построения государства, заложенной его отцами-основателями. Если эта махина грохнется, мало никому не покажется.
Однако наиболее тревожным для американской политической системы становится генерационный разлом: среди представителей поколения Z (рожденных в 1997–2007 гг.) независимыми себя называют 56%, среди миллениалов (1981–1996 гг.) — 54%, тогда как у бэби-бумеров этот показатель составляет лишь 33%, а у «молчаливого поколения» — 30%.
Традиционный политический анализ, оперирующий категориями «лево-право» и партийной принадлежности, оказывается бессилен перед этим феноменом. Если бы речь шла лишь о перераспределении голосов между демократами и республиканцами, система сохранила бы свою стабильность через механизм альтернативной власти. Но суть происходящего гораздо глубже: молодое поколение отказывается от самой логики партийной идентичности как формы политического самоопределения.
Вопрос, который сегодня остается без ответа в американском политическом дискурсе и который определит будущее не только США, но и глобальной экономики, звучит так: какова идеологическая и экономическая сущность этого «третьего полюса», и как его доминирование повлияет на развитие производительных сил человечества?
Политическая идентичность без идеологии: не маргиналы, а новая социальная норма
Прежде всего необходимо развеять миф о том, что политические независимые представляют собой маргинальную прослойку общества. Данные Гэллапа демонстрируют обратное: независимость становится доминирующей формой политической идентичности именно среди наиболее образованной и экономически активной части населения — молодежи до 40 лет.
Более того, сравнительный анализ показывает, что сегодняшние молодые независимые значительно превосходят по численности своих сверстников прошлых десятилетий: 56% поколения Z против 47% миллениалов в 2012 году и 40% представителей поколения X в 1992 году. Это не временный протест, а устойчивая трансформация политической культуры.
Ключевой вопрос заключается в том, какие идеологические установки лежат в основе этой независимости. Здесь американские социологи сталкиваются с парадоксом: молодежь одновременно демонстрирует скептицизм по отношению к обеим основным партиям и симпатию к левым идеям. Согласно опросам Гарвардского института политики (осень 2024 г.), 38% демократически настроенных молодых избирателей идентифицируют себя как демократические социалисты, хотя эта цифра снизилась по сравнению с 46% в 2020 году.
Более показательны данные о росте организованного левого движения: членство в организации Democratic Socialists of America (DSA) выросло с 50 000 человек в октябре 2024 года до более чем 90 000 к декабрю 2025 года, а молодежное крыло YDSA увеличило число своих отделений до 114 в учебных заведениях по всей стране. При этом 97% нынешних членов DSA присоединились к организации после 2016 года, что указывает на связь этого роста с глубоким разочарованием в традиционной политике.
Однако говорить о массовом переходе молодежи к социализму было бы преждевременно. Более точной характеристикой является идеологический синкретизм: молодые американцы поддерживают отдельные элементы социалистической программы (бесплатное высшее образование, медицинское страхование, регулирование рынка жилья), но отвергают партийную дисциплину и иерархические структуры как таковые.
Анархистские идеи, несмотря на их присутствие в студенческих протестах (например, во время акций в поддержку Палестины в 2024 году), остаются маргинальными и не формируют массового движения. Таким образом, политическая идентичность молодых независимых представляет собой не новую идеологию, а отказ от идеологии как обязательного компонента политического самоопределения — феномен, который можно назвать «постидеологической политикой».
Экономическое поведение: крах «американской мечты» и адаптация к нестабильности
Если политическая идентичность независимых характеризуется отказом от партийных рамок, то их экономическое поведение демонстрирует еще более радикальный разрыв с традиционными моделями. Фундаментальный кризис переживает сама концепция «американской мечты» — вера в то, что упорный труд и образование гарантируют социальный лифт и лучшую жизнь по сравнению с родителями.
Согласно опросу Pew Research Center (апрель 2024 г.), лишь 53% американцев в целом считают, что американская мечта достижима сегодня, тогда как 41% полагают, что она больше недостижима. Среди представителей поколения Z эта вера рухнула особенно драматично: за семь лет доля тех, кто считает мечту недостижимой, выросла с 11% в 2017 году до 36% в 2024 году.
Этот кризис веры напрямую трансформируется в новые модели экономического поведения. Федеральная резервная система в своем ежегодном отчете о благосостоянии домохозяйств (2024) зафиксировала, что 75% представителей поколений Z и миллениалов зависят от финансовой поддержки родителей для покрытия базовых расходов — показатель, который у старших поколений значительно ниже.
Одновременно наблюдается массовый переход к гиг-экономике: по данным Бюро трудовой статистики, в 2024 году около 15,5 млн американцев (10,2% рабочей силы) были заняты в гиг-экономике, а среди поколения Z этот показатель достигает 53–58% по различным оценкам. При этом 52% представителей поколения Z предпочитают традиционную занятость, но вынуждены прибегать к фрилансу из-за отсутствия стабильных предложений на рынке труда.
Критически важно понимать, что эта модель поведения не является результатом сознательного выбора в пользу «свободы» и «гибкости», как иногда утверждают апологеты гиг-экономики. Исследование Grove HR показывает, что 58% представителей поколения Z занимаются фрилансом не по убеждению, а из необходимости — в два раза чаще, чем миллениалы в том же возрасте.
Средний годовой доход фрилансеров поколения Z составляет около 32 000 долларов (данные JPMorgan Chase Institute), что значительно ниже средней зарплаты по стране и не позволяет формировать долгосрочные сбережения или инвестировать в жилье.
Таким образом, экономическое поведение молодых независимых представляет собой не альтернативную жизненную стратегию, а вынужденную адаптацию к структурной нестабильности экономики, где традиционные карьерные траектории разрушены, а социальные лифты заблокированы.
Связь политической и экономической идентичности: кризис воспроизводства производительных сил
Именно на стыке политической и экономической идентичности формируется угроза для будущего развития производительных сил. Классическая марксистская теория рассматривала производительные силы как результат взаимодействия средств производства и рабочей силы, обладающей определенными навыками, мотивацией и социальными установками. Сегодня американская молодежь демонстрирует кризис именно в этой сфере: отсутствие веры в возможность социального лифта парализует мотивацию к долгосрочным инвестициям в человеческий капитал (образование, профессиональное развитие), а фрагментация трудовой деятельности в гиг-экономике препятствует накоплению специализированных навыков и формированию коллективного опыта.
Этот феномен имеет прямые последствия для производительности труда — ключевого показателя экономического развития. Согласно данным Бюро трудовой статистики, рост производительности труда в США в 2024 году составил лишь 1,3%, продолжая многолетнюю тенденцию замедления по сравнению с историческими показателями.
Исследование Банка Канады (2025) установило, что демографическая структура населения играет значительную роль в динамике производительности: старение населения и снижение доли молодежи в активной фазе карьерного роста оказывают негативное влияние на инновационную активность и адаптацию к новым технологиям. Когда молодое поколение, теоретически наиболее восприимчивое к инновациям, вместо долгосрочных инвестиций в профессиональное развитие вынуждено концентрироваться на краткосрочном выживании через множественные подработки, экономика теряет свой главный драйвер модернизации.
Политическая независимость усиливает этот эффект через демонтаж институциональных механизмов коллективного действия. Традиционные профсоюзы, политические партии и профессиональные ассоциации формировали платформы для согласования интересов работников и влияния на экономическую политику. Отказ молодежи от партийной принадлежности сопровождается и отказом от профсоюзного членства: по данным Министерства труда, доля профсоюзных членов среди работников в возрасте 16–24 лет составляет менее 5%.
Без коллективных институтов представительства интересы молодых работников остаются фрагментированными, что делает невозможным системное давление на работодателей в вопросах заработной платы, условий труда и инвестиций в человеческий капитал. В результате формируется порочный круг: низкие доходы и нестабильность труда → отсутствие мотивации к долгосрочным инвестициям → снижение производительности → дальнейшее ухудшение условий труда.
Российский контекст: аполитичность как форма лояльности
Для понимания глобальных последствий этого феномена необходимо провести сравнительный анализ с российской молодежью. Данные Левада-центра (признан иноагентом) за 2024–2025 гг. демонстрируют принципиально иной паттерн политического поведения: 84% молодых россиян в возрасте 18–24 лет положительно оценивают деятельность президента Владимира Путина, а 68% выражают удовлетворение текущей политической системой. Кстати, подобные данные и у ВЦИОМ и у ФОМ. Однако эта лояльность не трансформируется в активную политическую вовлеченность: лишь 22% молодежи участвовали в подписании политических петиций, 11% — в митингах или демонстрациях, а явка на выборы среди молодых избирателей традиционно ниже средней по стране.
«Здесь нужно различать два понятия – «политическую идентификацию» и «лояльность». Данные социологических служб скорее всего, говорят как раз, о лояльности, а не о политическом самоопределении. Этот феномен можно охарактеризовать как «пассивную легитимность» или «конформизм в условиях стабильности», при котором декларируемая поддержка власти является не выражением идеологической мобилизованности, а скорее рациональным принятием статус-кво. В условиях отсутствия реальной политической конкуренции и неэффективности традиционных форм гражданского участия (митинги, петиции, рутинная партийная деятельность) лояльность становится частью культурно-потребительской идентичности и социальной нормы, не требующей активных действий. Молодёжь демонстрирует инструментальное отношение к политике, рассматривая её как внешний фон, а свою гражданскую позицию реализует в неполитических сферах — профессиональной деятельности, волонтёрстве или цифровом пространстве, что формирует новую модель политической субъектности, где формальная поддержка сочетается с прагматичным неучастием в публичной политике», — комментирует доктор социологических наук Константин Антонов.
Ключевое различие между американскими и российскими молодыми людьми заключается в природе их аполитичности. Американская молодежь отказывается от партийной идентичности как формы протеста против неэффективности и коррумпированности политической системы, сохраняя при этом высокий уровень политической осведомленности и готовность к участию в нетрадиционных формах активизма (климатические движения, акции солидарности с Палестиной).
Российская молодежь демонстрирует «лояльность» как форму прагматической адаптации к системе, обеспечивающей стабильность, в условиях которой можно планировать карьеру и разрабатывать личностные стратегии.
Согласно исследованию Высшей школы экономики (2024), 72% российских подростков планируют найти постоянную работу в течение ближайших 5–10 лет, а Сбербанк остается предпочтительным работодателем для большинства молодых специалистов, что свидетельствует о сохранении веры в традиционные карьерные траектории.
Экономическое поведение российской молодежи также отличается от американского. Уровень безработицы среди молодежи в России в 2024 году составил 6,25% — значительно ниже, чем в США (где молодежная безработица колеблется в районе 12–14% в зависимости от региона). При этом российская молодежь демонстрирует более высокую склонность к государственному сектору и крупным корпорациям как источникам стабильности в условиях санкционного давления и геополитической неопределенности. Однако и здесь наблюдается тревожная тенденция: согласно данным ВЦИОМ, доля молодых людей, планирующих эмиграцию, выросла до 18% в 2024 году — вдвое больше, чем в 2021 году, что указывает на растущее недовольство экономическими перспективами внутри страны.
Геополитические последствия: распад гегемонии через внутреннюю дезинтеграцию
Распад двухпартийной системы в США имеет прямые геополитические последствия, выходящие далеко за рамки внутренней политики. Американская гегемония в послевоенном мире базировалась не только на военной и экономической мощи, но и на способности политической системы к самовоспроизводству через механизм альтернативной власти.
Даже в периоды глубоких кризисов (Вьетнам, Уотергейт, финансовый кризис 2008 года) система сохраняла стабильность благодаря тому, что проигравшая партия становилась лояльной оппозицией, а победившая — ответственной властью, готовой к компромиссам ради национальных интересов.
Сегодня эта логика разрушена. Политические независимые, составляющие уже почти половину электората, не формируют единой политической силы, способной предложить альтернативную программу управления. Их поведение на выборах остается непредсказуемым: в 2024 году большинство независимых склонялись к демократам (20% против 15% республиканцев), но эта тенденция может быстро измениться в зависимости от конкретных кандидатов и внешних событий.
Именно поэтому администрация Трампа-Вэнса стремилась заручиться поддержкой Илона Маска — не как представителя какой-либо идеологии, а как фигуры, способной мобилизовать независимых избирателей через персональный бренд и медиаплатформы.
Эта фрагментация политической системы ослабляет способность США к долгосрочному стратегическому планированию — ключевому элементу геополитического лидерства. В условиях, когда каждая новая администрация отменяет политику предшественника (климатические соглашения, торговые договоренности, подходы к союзникам), внешние партнеры и противники теряют доверие к американским обязательствам.
Китай и Россия, несмотря на собственные внутренние проблемы, демонстрируют большую преемственность в стратегических курсах, что позволяет им более эффективно конкурировать в вопросах технологического суверенитета, инфраструктурных инвестиций и формирования региональных альянсов.
Особую угрозу представляет то, что кризис политической идентичности в США совпадает по времени с технологической трансформацией, сравнимой по масштабам с промышленной революцией. Переход к искусственному интеллекту, квантовым вычислениям и зеленой энергетике требует колоссальных инвестиций в человеческий капитал и координации усилий государства, бизнеса и научного сообщества.
Однако американская молодежь, разочарованная в политической системе и вынужденная концентрироваться на краткосрочном выживании в гиг-экономике, не формирует того когорта высококвалифицированных специалистов, который необходим для технологического лидерства. Согласно данным Национального научного фонда, доля американских студентов, обучающихся по инженерным специальностям, сократилась на 15% за последнее десятилетие, тогда как в Китае этот показатель вырос на 40%.
К новому типу политической системы
Распад двухпартийной системы в США — это не временный кризис, а симптом глубокой трансформации общества, вызванной структурными изменениями в экономике, технологиях и культуре. Молодые независимые не являются ни маргиналами, ни носителями новой идеологии — они представляют собой продукт системы, которая разрушила традиционные механизмы социальной мобильности и политического представительства, но не предложила им адекватной замены.
Их экономическое поведение — фрагментированный труд в гиг-экономике вместо карьерного роста — и политическая идентичность — отказ от партийной принадлежности без формирования новой коллективной субъектности — создают условия для стагнации производительных сил и утраты технологического лидерства.
Для России этот процесс представляет одновременно угрозу и возможность. Угроза заключается в том, что внутренняя дезинтеграция США может спровоцировать непредсказуемую внешнюю политику, основанную на краткосрочных тактических расчетах вместо долгосрочной стратегии.
Возможность — в том, что ослабление американской гегемонии создает пространство для формирования многополярного мира, где Россия может укрепить свои позиции через развитие технологического суверенитета и укрепление связей с другими центрами силы.
Однако для реализации этой возможности критически важно избежать повторения американских ошибок.
Российская политическая система, сохраняя стабильность через лояльность элит и административный ресурс, должна одновременно создавать условия для развития человеческого капитала молодежи — не через идеологическую мобилизацию, а через реальные экономические перспективы, доступ к качественному образованию и возможность профессиональной самореализации.
История показывает, что политические системы, утратившие связь с экономическими интересами и социальными ожиданиями молодого поколения, обречены на постепенную дезинтеграцию — независимо от того, являются ли они демократическими или авторитарными.
Вызов будущего заключается не в сохранении старых форм политической идентичности, а в создании новых институтов, способных интегрировать экономические интересы и политические устремления молодежи в устойчивую модель развития производительных сил. Без этого ни одна страна — будь то США, Россия или Китай — не сможет обеспечить долгосрочное технологическое и экономическое лидерство в эпоху глобальных трансформаций.