Преемник в России — всегда операция с двумя неизвестными: почему вопрос власти после вождя определял судьбу государства
data-testid=»article-title» class=»content—article-header__title-3r content—article-header__withIcons-1h content—article-item-content__title-eZ content—article-item-content__unlimited-3J» itemProp=»headline»>Преемник в России — всегда операция с двумя неизвестными: почему вопрос власти после вождя определял судьбу государстваСегодняСегодня85414 минПроблема преемника в советской и постсоветской истории всегда оставалась самым уязвимым пунктом политической системы — не потому, что отсутствовали формальные механизмы передачи полномочий, а потому, что сама архитектура власти оказалась заточена под харизматическую личность, вокруг которой концентрировался не только административный ресурс, но и символический капитал нации, объясняет историк Евгений Спицын. Когда уходит фигура, ставшая одновременно гарантом стабильности и источником легитимности, система впадает в состояние неопределённости, где инстинкты самосохранения элит начинают доминировать над государственными интересами. История СССР после марта 1953 года — тому яркое подтверждение: стремительная дезавуация ключевых решений последних лет правления Сталина, отстранение его выдвиженцев, борьба за влияние в Политбюро — всё это породило цепную реакцию, последствия которой ощущались десятилетиями. Сегодня, когда Россия вновь сталкивается с вопросом, который невозможно откладывать вПроблема преемника в советской и постсоветской истории всегда оставалась самым уязвимым пунктом политической системы — не потому, что отсутствовали формальные механизмы передачи полномочий, а потому, что сама архитектура власти оказалась заточена под харизматическую личность, вокруг которой концентрировался не только административный ресурс, но и символический капитал нации, объясняет историк Евгений Спицын. Когда уходит фигура, ставшая одновременно гарантом стабильности и источником легитимности, система впадает в состояние неопределённости, где инстинкты самосохранения элит начинают доминировать над государственными интересами. История СССР после марта 1953 года — тому яркое подтверждение: стремительная дезавуация ключевых решений последних лет правления Сталина, отстранение его выдвиженцев, борьба за влияние в Политбюро — всё это породило цепную реакцию, последствия которой ощущались десятилетиями. Сегодня, когда Россия вновь сталкивается с вопросом, который невозможно откладывать в…Читать далее
Проблема преемника в советской и постсоветской истории всегда оставалась самым уязвимым пунктом политической системы — не потому, что отсутствовали формальные механизмы передачи полномочий, а потому, что сама архитектура власти оказалась заточена под харизматическую личность, вокруг которой концентрировался не только административный ресурс, но и символический капитал нации, объясняет историк Евгений Спицын. Когда уходит фигура, ставшая одновременно гарантом стабильности и источником легитимности, система впадает в состояние неопределённости, где инстинкты самосохранения элит начинают доминировать над государственными интересами.
История СССР после марта 1953 года — тому яркое подтверждение: стремительная дезавуация ключевых решений последних лет правления Сталина, отстранение его выдвиженцев, борьба за влияние в Политбюро — всё это породило цепную реакцию, последствия которой ощущались десятилетиями. Сегодня, когда Россия вновь сталкивается с вопросом, который невозможно откладывать в долгий ящик, уроки прошлого приобретают не академическое, а практическое значение.
Пренебрежение проблемой преемственности — не просто административная небрежность, а угроза системной дестабилизации, ибо в персонализированной системе отсутствие чёткого механизма передачи власти автоматически превращает её в поле для интриг, компромиссов и исторических поворотов, которые никто не планировал.
Миф о «врождённом монархизме» русского народа, столь прочно укоренившийся в общественном сознании, требует исторической ревизии. Его корни уходят не в глубины народной психологии, а в идеологические конструкции эпохи Николая I, когда министр народного просвещения Сергей Уваров сформулировал знаменитую «официальную народность» — триаду «православие, самодержавие, народность».
Эта доктрина, активно насаждавшаяся в гимназиях и университетах с 1830-х годов, была заимствована из немецкой философской традиции, прежде всего из гегелевских постулатов о разумности государственной власти. Именно Гегель, прославлявший прусскую монархию как высшее выражение разума в истории, оказал влияние на русских интеллектуалов — от «славянофилов» до революционера-демократа Виссариона Белинского, который к концу жизни отошёл от радикализма под влиянием немецкой философии.
Однако подлинные истоки русской государственности лежат вовсе не в монархической традиции, а в территориальной общине, построенной на принципах подлинной демократии: выборности должностных лиц, их сменяемости и отчётности перед коллективом. На этой социальной основе выросли городские и сельские вечевые сходы, а позже — речевые структуры, существовавшие как в домонгольской, так и в постмонгольской Руси.
Последний речевой приговор был принят в середине XV века — на так называемом «соборе примирения» 1449 года при юном Иване Грозном. Решения этого собора оформлялись ручной скрепой каждого участника, что подчёркивало коллективный характер власти.
Именно к этой допетровской традиции апеллировали почвенники, мечтавшие о восстановлении гармонии между «землёй» и «властью» через институты земских соборов. Но к середине XIX века миф о монархической сущности русского народа уже прочно утвердился в менталитете, и в советский период его легко трансформировали в идею «вождизма» — сначала вокруг Ленина, затем вокруг Сталина.
Между тем сама советская система, даже в период наивысшей концентрации власти в руках одного человека, никогда не была диктатурой в восточном понимании этого термина — безраздельной властью правителя, опирающейся на азиатский способ производства и деспотические традиции, как в Ираке времён Саддама Хусейна или Сирии при Хафисе Асаде.
В СССР основой функционирования всегда оставалось коллективное руководство, и это обстоятельство принципиально меняет понимание того, как строилась и передавалась власть.
Сталин никогда не был абсолютным диктатором, чьей воле безоговорочно подчинялись все институты государства. Вплоть до конца 1920-х годов он оставался лишь «первым среди равных» в Политбюро, вынужденным вести ожесточённую борьбу с оппонентами — сначала с Троцким, затем с Зиновьевым и Каменевым, позже с Бухариным и Рыковым.
Даже после победы над основными соперниками в начале 1930-х годов его позиция оставалась уязвимой: в 1932 году вспыхнул так называемый «ленинградский заговор» Ломинадзе-Сырцова, а середина десятилетия ознаменовалась новыми волнами внутрипартийной борьбы.
Процессы 1936–1938 годов были не просто актом террора, а продолжением этой борьбы за утверждение Сталина как лидера определённой фракции партийной элиты, исповедовавшей конкретный курс индустриализации и коллективизации.
Ключевым институтом легитимации оставался партийный съезд — высший орган по уставу, созывавшийся ежегодно или раз в два года в 1920-е годы. Именно съезд избирал руководящие органы: Политбюро, Оргбюро и секретариат ЦК. Отсюда и механизм отставки Хрущёва в 1964 году — пленум ЦК, а не военный переворот или убийство. Если бы в 1930-е годы противники Сталина смогли обеспечить перевес на съезде или пленуме, его отстранение от власти было бы вполне возможным. Поэтому Сталину приходилось действовать с ювелирной точностью: нейтрализовать противников, маневрировать под обстоятельства, жертвовать второстепенным ради сохранения главного.
Даже в годы Великой Отечественной войны, когда он концентрировал в своих руках посты председателя Совнаркома, Верховного Главнокомандующего и председателя Государственного комитета обороны, он оставался зависим от настроений Политбюро. Яркий пример — февраль 1944 года, когда Сталин вместе с Маленковым, Хрущёвым и, вероятно, Ждановым подготовил документ о передаче оперативного управления экономикой органам Советской власти, а не партийному аппарату. На заседании Политбюро большинство — Молотов, Микоян, Каганович, Ворошилов, Андреев — проголосовало против. Решение не прошло. Это был не «сталинский произвол», а коллективное противодействие даже в условиях войны.
Историки Юрий Жуков и Анна Кирилина установили и другую деталь: после XVI партсъезда 1930 года Сталин перестал подписывать документы как «Генеральный секретарь» — эта должность даже не была закреплена в уставе партии. Он подписывал постановления просто как «секретарь ЦК». Лишь после войны, в условиях роста его авторитета как победителя, образ «вождя народов» окончательно утвердился в массовом сознании. Но сам Сталин, будучи убеждённым марксистом, всегда выступал против культа личности. Он прекрасно понимал: никто из его окружения не обладал тем авторитетом, который позволял бы «надеть сталинскую шинель». Попытка такого преемственства была бы обречена.
Проблема преемственности тревожила Сталина особенно остро в послевоенные годы. Он осознавал, что старая гвардия — Молотов, Ворошилов, Микоян, Каганович — исчерпала свой ресурс. После смерти Андрея Жданова в августе 1948 года у Сталина не осталось в ближайшем окружении человека, способного сочетать административные навыки с теоретической глубиной. Жданов был похоронен не у Кремлёвской стены, как Киров или Куйбышев, а за Мавзолеем — в земле, рядом с Свердловым, Дзержинским и Фрунзе. Этот жест символизировал особое отношение Сталина к человеку, который мог бы стать носителем его теоретического наследия.
Но Жданова не стало, и Сталин оказался перед дилеммой: как обеспечить преемственность без назначения конкретного преемника? Его решение было продиктовано марксистским пониманием истории — власть должна принадлежать коллективу, а не личности. В 1951–1952 годах, когда здоровье вождя ухудшилось после второго инсульта (первый, вероятно, произошёл осенью 1945 года), он отошёл от оперативного управления, передав повседневные дела тройке заместителей председателя Совета Министров — Берии, Маленкову и Булганину.
Но это не означало ухода от власти. Напротив, Сталин сконцентрировался на задаче, которую считал стратегически важнейшей: разработке теоретических основ дальнейшего строительства социализма. Он понимал, что ни Маркс, ни Энгельс, ни Ленин не создали законченного проекта социалистического общества — они лишь обосновали неизбежность пролетарской революции. Теперь же требовалось определить этапы движения вперёд, цели каждого этапа, роль закона стоимости при социализме. Результатом этой работы стала его последняя книга «Экономические проблемы социализма в СССР», где он призывал развернуть широкую внутрипартийную дискуссию с привлечением экономистов, философов и партийных теоретиков. Одновременно Сталин озаботился воспитанием нового поколения коммунистов. На встречах с экономистами он говорил: «Старые большевики впитывали марксизм с молоком матери, спорили, дискутировали по подлинникам. Те, кто пришёл в 1920–1930-е годы, читали сборники статей. А послевоенное поколение знает марксизм-ленинизм по газетным фельетонам. Это надо менять». Он настаивал на теоретической подготовке будущих руководителей, понимая, что «наркомовская работа — мужицкая работа», требующая здоровья и выносливости людей 35–40 лет. Сам он говорил Микояну и Молотову: «Вы уже старики, готовьте замену». Но резкий разрыв с прошлым был невозможен — молодые кадры могли «наломать дров». Требовался баланс.
Ключевым инструментом решения этой задачи стал XIX съезд ВКП(б) в октябре 1952 года — первый за тринадцать лет, если считать от предыдущего в 1939 году. Подготовкой съезда занимался Георгий Маленков, ставший после смерти Жданова фактическим «альтер эго» Сталина. Именно Маленков, по заданию вождя, сформировал персональный состав новых руководящих органов.
На съезде партия была переименована в КПСС, принят новый устав, а главное — ликвидировано Оргбюро как дублирующий орган и преобразовано Политбюро в Президиум ЦК численностью 25 человек вместо прежних 10. Секретариат расширился с пяти до десяти секретарей. Цель реформы была прозрачной: утопить старую гвардию — Молотова, Ворошилова, Кагановича — в расширенном составе новых органов, уравняв их статус с выдвиженцами нового поколения.
Среди новых членов Президиума оказались люди, прошедшие проверку войной и послевоенным восстановлением: Василий Андрианов, возглавлявший в годы войны Свердловский обком и получивший три ордена Ленина за организацию танкового производства; Николай Патоличев, руководивший Челябинским обкомом — легендарным «Танкоградом» — и удостоенный четырёх орденов Ленина; Леонид Пузанов, управлявший Дальневосточным краем на границе с Японией; Пантелеймон Пономаренко, возглавлявший Белоруссию в годы оккупации. Их возраст колебался между 45 и 50 годами — достаточно опытные, но ещё обладающие запасом сил для 10–15 лет эффективной работы.
В секретариат были введены теоретики — философы Павел Юдин и Дмитрий Чесноков, чьи работы того времени отличались содержательностью. Подавляющее большинство новых лиц были убеждёнными сталинистами. Сталин рассчитывал, что под его руководством эта команда обрастёт опытом, авторитетом и весом, а старая гвардия естественным образом уйдёт на вторые роли. Но смерть вождя в марте 1953 года нарушила эти планы.
Уже 5 марта, когда Сталин ещё находился при смерти на даче в Кунцеве, Берия и Маленков составили документ, лишавший его всех постов — председателя Совета Министров, руководителя партии. Он оставался лишь рядовым членом Политбюро. А 14 марта, через неделю после похорон, на пленуме ЦК была дезавуирована вся сталинская реформа: из Президиума убрали практически всех выдвиженцев 1952 года, оставив лишь двух заместителей председателя Совмина — Сабурова и Первухина. Из десяти секретарей ЦК остались четверо, и единственным членом Президиума среди них оказался Никита Хрущёв. Маленков, верный заветам Сталина о коллективном руководстве, добровольно сложил полномочия секретаря ЦК. Он не стремился стать новым вождём — слишком хорошо понимал свои ограничения.
Вся карьера Маленкова прошла в аппарате: с 1925 года он работал в центральном партийном аппарате, не имея опыта руководства регионами или наркоматами. Он был блестящим канцеляристом и исполнителем, но не лидером. Хрущёв это знал. Коллеги Маленкова за глаза называли его «Маланья» — тряпка, человек без стержня. Именно на этой слабости и сыграл Хрущёв.
Уже в июне 1953 года, после ареста Берии, он начал продвигать идею о том, что «народу нужен вождь». В сентябре того же года, на пленуме ЦК, Булганин предложил учредить пост Первого секретаря и избрать на него Хрущёва. Маленков сопротивлялся, ссылаясь на необходимость коллективного руководства, но Булганин парировал: «Мы все за. Не порти отношения с товарищами». Хрущёв получил пост и немедленно возомнил себя вторым Сталиным.
Приход Хрущёва к власти был результатом не исторической закономерности, а стечения обстоятельств и личной амбициозности. В марте–июне 1953 года он находился в союзе с Берией, совместно направляя в Президиум записки по национальному вопросу в западных областях СССР. Хрущёв понимал: после смерти Сталина реальные рычаги силы сосредоточены в руках Берии, возглавившего объединённое МВД–МГБ. Но когда Берия выступил с инициативой прекращения строительства социализма в ГДР, против него выступили все члены Президиума — от Молотова до Ворошилова. Хрущёв мгновенно перескочил в другой окоп, организовав арест бывшего союзника. Он знал: Маленков не потянет роль лидера, а Молотов, которому предлагали возглавить партию, отказался — 63-летний дипломат, десять лет руководивший правительством в годы индустриализации и всю войну проработавший наркомом иностранных дел, слишком устал для новых битв. Молотов, как и Маленков, верил в коллективное руководство. Но Хрущёв начал методично ломать эту систему. Когда Молотов утверждал: «Мы построили лишь основы социализма, до его полного строительства ещё далеко», Хрущёв и Суслов обвинили его в «антиленинизме».
В 1955 году Вячеслав Михайлович вынужден был написать покаянное письмо в журнал «Коммунист». Но он продолжал сопротивляться — вплоть до разгрома «антипартийной группы» в 1957 году. К тому времени Хрущёв уже укрепил власть, опираясь на поддержку региональных партийных комитетов, которые он лично курировал как секретарь ЦК. Судьба сталинских выдвиженцев оказалась печальной. Андрианов, Патоличев, Пузанов, Пономаренко — все они были отправлены в политическую ссылку: на посольские работы в Польшу, Албанию, Монголию.
Особенно жёстко Хрущёв расправился с Пономаренко, с которым у него были личные счёты ещё с довоенных лет — спор о принадлежности Полесья (Белоруссия или Украина), в котором Сталин поддержал белорусского руководителя. После смерти Сталина Пономаренко был сначала назначен министром культуры, затем отправлен в Казахстан первым секретарём, а уже в 1955 году — послом в Польшу. Его карьера была уничтожена. То же самое произошло с большинством тех, кого Сталин видел опорой будущего режима коллективного руководства. Вместо этого пришёл человек, для которого лозунг «коллективное руководство» стал лишь временной тактической маской.
Сегодня, спустя семь десятилетий после смерти Сталина, проблема преемственности вновь встаёт перед Россией с прежней остротой. История не повторяется в буквальном смысле, но она обладает способностью воспроизводить структурные дилеммы.
Персонализация власти, концентрация символического капитала вокруг одной фигуры, отсутствие прозрачных и легитимных механизмов передачи полномочий — всё это создаёт условия, при которых уход лидера автоматически превращается в момент системного кризиса.
Сталин не назначил преемника не из-за забывчивости или слабости, а потому что его концепция развития предполагала постепенную передачу эстафеты коллективу, а не личности. Но эта модель потребовала бы времени — нескольких лет совместной работы старого и нового поколений под его руководством.
Смерть вождя нарушила планы, и система, лишилась регулятора, мгновенно перешла в режим борьбы за выживание элит. Хрущёвская «оттепель», последующие кризисы 1960–1980-х годов, распад СССР — все эти явления имеют в своей основе искажённую преемственность, когда к власти приходят фигуры, не готовые к ответственности, но обладающие инстинктом самосохранения и амбициями.
Урок не в том, чтобы назначить «следующего Сталина» или «следующего Хрущёва». Урок в том, что устойчивость государства определяется не харизмой правителя, а прочностью институтов, способных функционировать независимо от личности.
Русская история знает примеры иных моделей — от вечевого самоуправления новгородцев до земских соборов Московского царства. Но современная политическая культура, сформированная под влиянием двух столетий уваровской доктрины и советского вождизма, оказалась заложницей мифа о необходимости «царя в голове». Между тем подлинная стабильность рождается не из поклонения личности, а из доверия к системе.
И если Россия хочет избежать повторения исторических катастроф, ей предстоит решить задачу, которую не решили ни цари, ни вожди: создать механизм преемственности, не зависящий от воли одного человека. Не ради абстрактной демократии, а ради сохранения государства как такового. Ибо когда уходит вождь, а за ним нет ничего, кроме интриг и амбиций — пропасть раскрывается не под ним, а под страной.